На проигрыше мы отходим в глубь сцены, так повторяется едва ли не на каждом лиричном и в то же время энергичном проигрыше. Едва ли. Различие лишь в том, что мы делаем на этих проигрышах – стоим и думаем о чем-то или тупо стоим, или уходим вглубь сцены или она обнимает меня или целует. В этом и вся разница. На песне «люди инвалиды» мы уходим вглубь сцены, отвернувшись от зала и просто стоим. Я думаю над проигрышами, и мои мысли не несут никакой нагрузки, никакой логики, никакой надобности. Я просто думаю о ненужном. Ну и ладно. Вернувшись на сцену, она кидает на меня ревнивый взгляд, будто обижается из-за того, что на этом проигрыше я не подошла к ней, не обняла, не уткнулась носом в ее плечо или в шею, как она любит. И я не знаю чем вызвана ее мимика. Нужно бы спросить. Потом. И в то время пока я думаю об этом, она поворачивается ко мне лицом, развернув меня к себе, заглядывая в мои глаза, только в ее глазах я не вижу вопроса: «Ленок, так почему ты меня не обняла? Почему же?». Скорее всего она озабочена чем-то другим, а чем – я понятия не имею. И это странно. Ведь все только наладилось. Что опять не так? Хотя у моей девочки постоянно что-то не так. Ну и черт с ним. Главное – она стоит напротив меня и улыбается самой очаровательной улыбкой на сцене, главное она неловко держит меня за руку и поет вместе со мной. Остальное – неважно, совсем неважно.
Начав петь «All about us», я понимаю, что все хорошо. По крайней мере у Юльки бывают заскоки или мне просто кажется? Все снова становится на свои места, мы поем одну из лучших песен альбома, забывая обо всем на свете. А она, время от времени, проходя мимо, задевает меня рукой, проводя то по бедру, то по талии, и я довольно улыбаюсь. Значит, все хорошо. И вот на одних из слов в песне, она подходит ко мне, кладет свою руку на плечо и снова пристально смотрит мне в лицо, будто пытается в чем-то убедиться. Только в чем? Есть лишь несколько предположений: она хочет убедиться в том, что у меня все хорошо (но зачем?), она хочется убедиться в том, что я все еще с ней, что я не брошу ее и не откажусь от своих слов (но зачем?), она хочет убедиться в том, что мне нравится все, что она делает, все ее выкрутасы (но зачем?). Действительно, зачем? Ведь она подавно знает ответы на эти вопросы, она знает меня вдоль и поперек, а еще по диагонали! Вот хрень, она и правда слишком хорошо знает меня, иногда это даже пугает. Ведь я ее так и не узнала…
«She loves me. She loves me not”, – пою я будто в подтверждение своим мыслям, но она лишь улыбается мне, не зная о моих потаенных мечтаниях. И вряд ли узнает теперь. Стараясь хранить все внутри себя, я разрываю себя, убиваю потихоньку, но что уж тут поделаешь? Она не дает мне времени переживать, поэтому снова подлетает ко мне и спасает, оберегает, чтобы совсем не сойти с ума, а это так легко. Взять и сойти с ума, даже если ты абсолютно нормален. Был. До этого. До нее. Но это досадное недоразумение легко перемахнуть. Зачем она спасает меня? Я хочу быть больной! «She loves me!!!», – поет моя девочка, стоя вплотную ко мне, не давай возможности вырваться, передумать. Я люблю ее. И все так просто.
И все так сложно.
«Что означает sacrifice? Знаете?», «Дааа!!!», «Это такое… серьезное слово, достаточно с глубоким смыслом. Жертва… У каждого в жизни своя жертва, сегодня мы жертвы Еревана!». А я твоя жертва, почти всю свою жизнь, – грустно добавляю я, уже про себя. Зачем ей об этом знать? Чтобы потешить свое самолюбие? Чтобы снисходительно погладить меня по волосам? Хотя ее снисходительно нужна мне куда больше, чем моя ей. Моей девочке ничего и никогда не нужна. Она не может одна – это да, но ниьчья снисходительность ей не нужна, даже моя. Она плавно водит по моей талии рукой, успокаивая мои мысли, будто знает о них. Но нет, только догадывается. Она может узнать о моих мыслях, только прочитав десятки дневников. Хотя вряд ли у меня найдутся для этого силы. И снова этот проигрыш, трешевый даже какой-то. Юлька по слогам разбивает это опасное слово «секрифайс», спускаясь в зал к фанатам, я же, подобно смиренной овце, остаюсь на сцене, мне только и остается – дожидаться ее. И еще один проигрыш, теперь без слов, Свен! Свен, он сведет меня с ума, неужели так можно играть на фортепиано? Неудели можно играть так все чертовы проигрыши? Чтобы мороз по коже пробегал? Чтобы она останавливалась от меня в считанных сантиметрах, чтобы дышала в мои губы, чтобы смотрела в мои глаза и тонула там. Так же можно сойти с ума…
«Можно Вас пригласить на медленный танец, девушка?» – слышу я справа от себя, это все Волкова.
Умиротворенная, притихшая, моя… Повернув в ее сторону голову, я еле заметно улыбнулась. Зачем ей ответ? Она ведь знает.
