– Ну так покажи.
Я изучаю Конора, пытаясь понять, как выкрутиться.
– Ты будешь в шоке, но у меня с собой нет коньков.
– И это твоя лучшая отговорка? – Конор, качая головой, подъезжает к краю катка.
Через пару секунд он оказывается рядом со мной. Я высокая, но на коньках он возвышается надо мной еще больше обычного. Он ковыляет к краю арены, к рядам полок, которые, как я теперь вижу, набиты коньками разной степени убитости.
– Какой размер? – спрашивает Конор.
– Тридцать восьмой, – вздыхаю я.
Конор берет с полки пару коньков поновее и протягивает мне.
Похоже… сейчас что-то будет.
– Спасибо, – бормочу я, принимая у него коньки.
Я сажусь на нижнем ряду скамей, снимаю резиновые сапоги и завязываю шнурки на жесткой коже. А потом встаю на ноги, как новорожденная кобылка, шатаясь и колеблясь.
Что там замерзшая вода! Я даже по твердому полу не могу ходить на этих кусках металла.
Конор уже снова катается, нарезая круги на катке, как будто быть на льду – его призвание. Я не могу сказать то же самое. У меня уходит добрая минута, чтобы доползти до края льда, и еще тридцать секунд, чтобы убедить себя на него выйти. Я выдаю впечатляющий набор ругательств, когда мои коньки движутся вперед, не оставляя мне выбора, кроме как следовать за ними или навернуться. Я удерживаю равновесие, но с трудом.
– Хватай меня за руки, – командует Конор, внезапно оказываясь рядом.
– Нет, я сама.
– Харлоу, брось. Только пока ты перестанешь изображать ветряную мельницу.
Я тяжело вздыхаю:
– Ладно. Хорошо.
Он закладывает вираж и оказывается передо мной, катясь спиной вперед. Показушник. Вытягивает руки, и я внезапно начинаю опасаться далеко не только падения. Всего тринадцать дней назад – и меня бесит, что я их считала, – я бы никогда не заговорила с Конором Хартом. Теперь же собираюсь к нему прикоснуться. На нем плотные перчатки, но на мне нет. Моя бледная кожа кажется белоснежной на фоне черного материала его хоккейной формы.
И смотреть некуда, только на него.
Его глаза сейчас скорее голубые, чем серые. Может, это из-за светлого фона. Чистый лед и яркий свет. Взгляд Конора тут же встречает мой и не отпускает. Он смотрит на меня так, что это не помогает найти равновесие, которого у меня нет. Вернее, не было. У Конора крепкая хватка. Заземляющая. Когда он утягивает меня за собой, я начинаю понимать, что он чувствует, паря на льду.
Десять кругов, и я потею, несмотря на холодный воздух.
– Погоди, – говорю я, когда мы доезжаем до скамеек, где сидят хоккеисты во время матчей. Снимаю свою желтую куртку и бросаю на скамью. – Все, я готова.
Сначала Конор не двигается. Может, ему надоело таскать на себе мой вес? Я могу кататься медленно, но знаю, что у меня нет шансов поспеть за ним. Однако, встречая его взгляд, я вижу выражение, которое замечала у других парней. Не у него. Он меня как будто оценивает. В этой радужке проскальзывает животный огонек.
– Ладно, – отвечает Конор, снова беря меня за руки.
Я сглатываю, чувствуя жар – и вовсе не из-за упражнений. В мыслях проскальзывает образ его обнаженной груди. Ну вот почему он не может быть хоть
Конор совсем не похож на Лэндона с каштановыми волосами и ореховыми глазами. Который всего на три сантиметра выше меня и не занимается ни одним видом спорта. Который держится небольшой группы друзей и встречается с одной и той же девушкой с первого курса. Два брата – разные как я не знаю что, и я в курсе, что они оба этим гордятся.
Мы дважды делаем круг по катку, прежде чем я открываю рот. Я опасаюсь задавать личные вопросы после того чем закончился наш последний разговор, но мне слишком любопытно.
– Почему ты выбрал Холт? – Конор пялится на меня. – Это в смысле…
– Я понял, в каком ты смысле. – Он изучает мое лицо. Что он там ищет? Понятия не имею. – Хотел остаться поближе к маме, – наконец говорит Конор. – И Холт был лучшим вариантом в штате.
Мне плохо удается скрыть удивление от его ответа. Я думала, «эгоист» – это синоним его имени.
– А как же Брайтон? – поколебавшись, спрашиваю я. Университет Брайтона – самое престижное высшее учебное заведение Вашингтона. Он знаменит соревновательными видами спорта, включая хоккейную программу первого дивизиона. – Разве ты не мог поступить туда?
– Ага. На полную стипендию.
Я не спрашиваю вслух, но знаю, что вопрос на моем лице.
Конор вздыхает:
– Ты знаешь, что там учился Хью?
– Да, знаю, – осторожно отвечаю я, ведь, по сути, я оказалась здесь именно потому, что заговорила о его биологическом отце.
– Я давным-давно пообещал себе, что не буду принимать такие же решения, как он.
Конор пожимает плечами, но они слишком напряжены, чтобы это движение казалось беспечным.
– И ты поэтому не стал играть в футбол?
– Нет. Я просто всегда предпочитал хоккей.
– А что бы ты делал, если бы он играл в хоккей?
Конор не отвечает сразу.
– Не знаю, – признается он. – Наверное, пришлось бы решать: я больше люблю игру или ненавижу его?
Я сглатываю. Судя по голосу, планка очень высокая.
– А что, если отказ от Брайтона стоил тебе шанса стать профи?
