Дурачок Пломбир тянется к ней, высунув от радости розовый язык, а побледневшая Ясми продолжает стоять на месте. Я беру собаку на руки и отношу ее к себе в комнату, а потом возвращаюсь к соседке, которая к этому моменту уже сидит на полу и растерянно смотрит перед собой.
– Прости меня, прости, – я осторожно беру ее за руку, – думал, что успею вернуть его в комнату до того, как ты соберешься.
– Ты не виноват, – отвечает она дрожащим голосом, – это все мама.
– Мама? – у меня неожиданно пересыхает в горле. – А причем здесь она?
– Неважно, – Ясмина ненадолго кладет голову мне на плечо, а затем резко встает. – Нам пора ехать. Ты готов?
Я не прошу ее говорить дальше, потому что прекрасно помню, о чем мы договорились на озере.
На этом все, поэтому я киваю и молча иду в комнату за рюкзаком.
Может, однажды это пройдет. Ведь постепенно все приходит в норму. Или есть вещи, которые уже никогда не исправить?
При виде Пломбира я понимаю, как сильно устала раз за разом ломаться, как бракованная кукла. Можно постоянно сдавать мое тело в ремонт и бесконечно менять во мне батарейки. Но рано или поздно все поймут, что я непригодна для жизни. Что не имеет смысла спасать неработающее барахло. Ник снова оказывается рядом, но даже он когда-то догадается, что я – ненужный хлам, который гораздо проще выбросить на помойку, чем продолжать за меня бороться.
По дороге в институт я молчу, потому что все еще не могу отделаться от подкатившей к горлу безысходности. К тому моменту, когда мы приезжаем на парковку, у меня не находится сил, чтобы выйти наружу.
– Ты в порядке? – зовет меня Ник.
– Да, ты иди, – для большей убедительности я киваю и осмеливаюсь посмотреть ему в глаза, – я тебя догоню.
– Точно? – от его нежного и заботливого взгляда у меня буквально разрывается сердце.
– Дай мне пять минут, – я отворачиваюсь, потому что его образ расплывается из-за выступивших слез.
– Ясми…
– Пожалуйста, – мне дурно от собственного дрожащего голоса, и я даже не хочу представлять, что, глядя на меня, сейчас чувствует Ник, – оставь меня.
– Я буду ждать тебя у входа, – обещает он и, быстро поцеловав меня в щеку, выходит на улицу.
Я вижу, как он задерживается у машины и не решается уйти. Еще недавно он примерно так же сомневался, стоит ли идти на риск и сближаться со мной. В тот день я впервые заплакала в его присутствии, и именно в тот день он впервые так по-особенному взял меня за руку. Но он уважает меня и мои слова, а потому спустя пару минут, удрученно опустив голову, все же уходит. Тогда я снова завожу машину и уезжаю прочь.
У меня нет никакого плана. Я петляю по городу, давясь и захлебываясь слезами. От пронизывающей насквозь боли сердце сжимается с такой силой, что, кажется, к концу поездки оно не выдержит и остановится. И тогда, начатое шесть лет назад на озере безумие, наконец-то, закончится.
Говорят, что после проливного дождя всегда появляется яркая радуга. А что если я скажу, что после блестящей и искрящейся разными цветами радуги приходит гроза. Сокрушительная и беспощадная. Она, забрав остатки солнечного света, погружает мир во тьму.
Я чувствую себя именно так: ослепшей и сбитой с толку, идущей наощупь, понятия не имея куда. Лучше бы мне никогда не снимать палец со спускового крючка. Тогда бы не запустился этот разрушительный механизм, в самом начале напоминающий надежду. Я зацепилась за мысль, что еще не все потеряно, и составила план. Будто возможно помириться с Лунарой, спокойно попрощаться с родителями и Савой, начать новую жизнь с Ником. Ведь человек, выстоявший против смертоносной стихии, не может упасть от едва уловимого дуновения ветерка. Но, видимо, так все и происходит. Нас убивает не чья-то сила, а собственная слабость.
Куда проще было бы съехать с какого-нибудь обрыва, но вместо этого я оказываюсь у здания, где работают родители. Телефон, лежащий в кармане куртки, не замолкает даже на секунду. Мелодия звонка кажется искаженной и какой-то неправильной, как и все окружающее меня пространство. Когда-то я потеряла свои чувства, и теперь, когда они вернулись, стало только хуже.
Достав телефон, я небрежно бросаю его на пассажирское сидение, и выхожу на улицу. Я не слушаю сопротивляющееся тело, не замечаю, как сильно подкашиваются ноги и дрожат руки. Кажется, теперь мне понятно, какую безысходность в тот злополучный день чувствовал Ник. Не остается ничего, кроме желания все прекратить.
Обессиленной рукой я открываю входную дверь и захожу внутрь. По памяти петляю по коридорам, сворачивая то направо, то налево. Добравшись до нужного помещения, я застываю, прислушиваясь к громким голосам в кабинете.
– Ясмина? – окликает меня охранник, мимо которого я благополучно прошмыгнула на первом этаже. – Давно тебя не видел. Ты чего тут стоишь?
Я держусь за дверную ручку, до конца не понимая, что именно собираюсь сделать.
