– Ты хорошо себя чувствуешь? – он с подозрением рассматривает меня. – Какая-то ты бледная. Мне позвать кого-то из твоих родителей?
– Они здесь? – я киваю в сторону кабинета.
– Да, у них совещание. Все серьезные и в деловых костюмах, – он широко улыбается, и я удивляюсь тому, как сильно он постарел. Все это здание принадлежит родителям, и в детстве мы с Савой часто здесь бывали. Носились как угорелые по коридорам, а охранник делал нам замечания. Помню, как упала на лестнице и разбила колени. Именно он тогда обрабатывал мою рану. И вот сейчас я стою перед человеком, который проявлял ко мне столько заботы, и осознаю, что даже не знаю его имени. Господи, я такая же, как они. Вырасти похожей на родителей – это худшее из всего, что только могло со мной произойти.
– Спасибо вам, – говорю я перед тем, как открыть дверь, – за все.
– Но тебе туда нельзя! – кричит он вдогонку, но мне уже все равно.
Мама с папой сидят во главе стола, за которым собралось еще, по меньшей мере, человек десять. Но кроме родительских удивленных лиц я больше ничего не вижу.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает отец, даже не соизволив поздороваться. – У нас сейчас совещание, выйди отсюда.
– Подожди, может, у нее что-то случилось, – это говорит женщина. Та самая женщина, которую стоило бы винить во всех наших бедах, но я не могу. Знаю, что она любит отца, вижу это по ее глазам каждый раз, когда она оказывается у нас дома. Могу ли я, человек, выросший в ненависти, осуждать того, кто так отчаянно хочет любви?
– Случилось, – шумно выдыхаю я, смахивая рукавом куртки слезы. – Вы с моим отцом. Вот что случилось.
– Ясмина! – папа ударяет кулаком по столу, и все присутствующие заметно вздрагивают. Кроме мамы. Она сидит неподвижно и смотрит куда-то в стену за моей спиной. – Выйди вон! Немедленно!
– Выйти? – я предательски дрожу от вновь накатывающей истерики. – Куда мне уйти, пап? Скажи, куда? Как мне избавиться от жизни, которую вы мне дали?
Та самая женщина ахает и подносит ладонь ко рту. Она, как и все остальные, становятся расплывающимися из-за слез пятнами. Последними солнечными бликами в окутывающей меня тьме.
– Больше ничего не скажешь, пап? – я ухмыляюсь, наверное, выглядя при этом совершенно безумной. – А ты, мам? Неужели тебе не в чем признаться всем этим людям?
– Выведи ее отсюда! – отец обращается к охраннику, застывшему в дверном проеме, но тот остается на месте. – Я уволю тебя, если ты сейчас же не уберешь ее с моих глаз!
– Пусть девочка договорит, – отвечает он отцу, скрестив на груди морщинистые руки. – В чем именно твоя мама должна признаться?
– В чем? – из меня вырывается серия истеричных смешков. – Да во многом. Можно долго перечислять, да, мам?
– Ты бредишь, – отвечает она бесцветным голосом, набирая что-то на сенсорном экране телефона.
– Куда ты дела его тело? Выбросила на помойку или хватило смелости похоронить? – кричу я, и после моих слов все будто вжимаются в спинки стульев.
– О ком ты говоришь? – спрашивает смутившийся отец.
– О Морти. Ты знаешь, что с ним случилось?
– Знаю, – он утвердительно кивает. – Я отдал его Лизе.
Лиза – та самая женщина. Я перевожу на нее взгляд, и она растерянно хлопает ресницами.
– В каком смысле отдал? – теперь она смотрит на отца. – Ты сказал, что купил его для меня.
– Он ж-ж-жив? – от облегчения у меня подгибаются колени, и я знаю, что не переживу, если выяснится, что он все-таки мертв. Терять его во второй раз выше моих сил.
– Да, старенький, но живой, – Лиза берет телефон и подходит ко мне. Она открывает галерею и показывает несколько фотографий.
Я зажимаю ладонью рот, чтобы не разрыдаться от счастья. Теперь у него блеклая и невзрачная шерсть, уставшие от долгой жизни глаза и поседевшие брови. У меня внутри все разрывается от радости и скорби. Он мог быть моим, мы могли провести все эти годы вместе.
– Морти, – шепчу я сквозь всхлипы, и Лиза успокаивающе гладит меня по спине.
– Прости, я не знала, что он твой, – шепчет она мне на ухо, прислонившись к моей голове лбом.
– Она сказала, что усыпила его, – признание вырывается само по себе.
Лиза отшатывается и поворачивается к остальным.
– Думаю, вам всем стоит выйти, – она обращается к растерянным участникам совещания, которые волею случая стали свидетелями нашей семейной драмы.
Мама говорит по телефону, но из-за оглушительного стука в ушах, я не могу понять, с кем и о чем.
– Она смотрела, как я тону в озере, – в стоящей гробовой тишине мои слова подобны раскатам грома.
Засобиравшиеся уходить люди замирают на месте. Они смотрят так, будто хотят мне поверить, но не могут.
Я рассказываю о том, как родители оставили меня в поле. О том, как за отказ есть приготовленный мамой ужин, она привязала меня на сутки к батарее. Моих синяков не видно, но я провожу пальцами там, где они находились раньше: на щеках, под глазами, на шее, плечах и груди, на животе, бедрах и ягодицах. Если бы со временем раны не проходили, сейчас моя кожа выглядела бы совершенно иначе. Я – тело, на котором не осталось нетронутого места.
