Он оспорил представление о Москве как о «неком Вавилоне. как бы противостоящем праведной жизни». Заметил, что Москва — «богатейший объект изучения жизни во всех ее сложнейших переплетениях». Твардовский — единственный, кто говорил на съезде о том, что сталинское наследство не преодолено, что лакировочная псевдолитература продолжает существовать, а «читатель нуждается в полноте правды о жизни». Аплодировали ему, пожалуй, меньше других ораторов. Наверное, потому что делегатов съезда пугали непривычные и непростые для них слова и мысли.
Иностранные делегации, отправляясь в Москву, полагали, что съезд сведется к прославлению хрущевских достижений. Вместо этого Никита Сергеевич устроил настоящее землетрясение — новое, более основательное наступление на сталинизм. На съезде — теперь уже в отличие от ХХ съезда открыто — звучала беспрецедентная критика в адрес Сталина и сталинизма. Выступали репрессированные коммунисты. Хрущев фактически обвинил Сталина в убийстве члена Политбюро и партийного руководителя Ленинграда Сергея Мироновича Кирова.
На заключительном заседании Хрущев выступал очень темпераментно. Отступая от написанного текста, вновь говорил о Сталине, об антипартийной группе Молотова, Маленкова, Кагановича, Булганина и Ворошилова, о сталинских методах албанского лидера Энвера Ходжи, оторвавшегося от Советского Союза и ориентировавшегося на Пекин.
Александр Твардовский записал в дневнике впечатления от съезда, впервые заседавшего в новеньком Кремлевском дворце съездов:
«Физическое напряжение — просидеть в мягком, не мелком креслице, без пюпитра и без возможности вытянуть ноги семь и более часов, оказывается, очень нелегко. В старом дворце было спокойнее, академичнее и удобнее, сидишь, как за партой, есть на что опереться локтями, даже приспособиться, как это я замечал за опытными людьми, вздремнуть, подпершись, как бы задумавшись. Здесь это немыслимо, хотя мои соседи, старые большевики, клюют, бедняги, клюют, вздрагивают, приобадриваются и вновь клюют.
Впечатления — смесь истинно величественного, волнующего и вместе гнетущего, томительного. Ворошилов, восьмидесятилетний старец, национальный герой, усевшийся в президиуме, чтобы выслушивать такие слова о себе заодно с Кагановичем и Маленковым и другими — “интриганы”, “на свалку истории”».
Почему Хрущев вдруг вновь завел речь о сталинских преступлениях? Десталинизация помогала избавиться от целого слоя старых работников, которые перестали быть нужными. Но была и другая причина. Процесс реабилитации продолжался. И ему докладывали о все новых документах.
— Товарищи! — говорил Никита Сергеевич. — Время пройдет, мы умрем... но пока мы работаем, мы можем и должны прояснить некоторые вещи, сказать правду партии и народу. Сегодня, естественно, нельзя вернуть к жизни погибших. Но необходимо, чтобы все это было правдиво изложено в истории партии. Это необходимо сделать для того, чтобы подобные факты в будущем не повторялись.
Назначенный председателем КГБ А. Н. Шелепин выступил на утреннем заседании 26 октября с резкой антисталинской речью. Начал Александр Николаевич, как положено, с подрывной деятельности империалистов, сообщил, сколько США тратят на ЦРУ и сколько в этом ЦРУ работает рыцарей «плаща и кинжала». Обещал пресечь деятельность иностранных разведок.
— Святая обязанность советских людей, — говорил Шелепин, — надежно хранить партийную, государственную и военную тайну. Само собой разумеется, товарищи, что мы не должны допускать в наших рядах шпиономании, сеющей подозрительность и недоверие среди людей.
Он перешел к антипартийной группе, похвалив Хрущева за ее разоблачение:
— Товарищ Хрущев сделал это мастерски, по-ленински. В сложной обстановке Никита Сергеевич проявил личное мужество и твердость духа, показал себя верным и стойким ленинцем...
С Маленковым, Молотовым, Кагановичем покончили еще четыре года назад. Сидевшие в зале делегаты не очень понимали, почему вновь вспомнили об этой истории. На сей раз речь шла о реальных преступлениях — о причастности вождей к массовым репрессиям, о чем в 1957 году особо не распространялись. Шелепин сказал, что они «несут прямую, персональную ответственность за их физическое уничтожение», и впервые процитировал циничные резолюции, которые Сталин и его соратники ставили на просьбах арестованных разобраться.
Выступление председателя КГБ было, возможно, самым заметным и важным на всем съезде. В следующий раз с трибуны партийного съезда о сталинских преступлениях заговорят уже в годы перестройки.
Александр Николаевич Шелепин спешил заверить делегатов съезда и всю страну, что эпоха репрессий не повторится:
