«Советские руководители, с которыми я встречался, — вспоминал Конрад Аденауэр, — твердо верили, что капитализм обречен на гибель и что русский коммунизм добьется мирового господства.
Хрущев снова и снова пытался разъяснить мне все это.
— Вы обречены на гибель, — пытался он внушить мне, — а мы завоюем мир!
Кажется, он говорил это вполне серьезно».
Шахский Иран — в силу понятных исторических причин — не принадлежал к числу государств, которые считались дружескими или находились в фокусе внимания советской внешней политики.
Никита Сергеевич Хрущев однажды на Пленуме ЦК КПСС расчетливо поведал высшим партийным чиновникам историю о том, как в декабре 1955 года председателю Президиума Верховного совета СССР маршалу Советского Союза К. Е. Ворошилову вручал верительные грамоты новый иранский посол. Климент Ефремович (его должность приравнивалась к президентской), как положено по дипломатическому протоколу, имел с послом беседу, о чем дипломат немедленно доложил шифротелеграммой в Тегеран.
— О том, что писал иранский посол своему правительству, — откровенно рассказывал Хрущев на Пленуме ЦК, — нам стало вскоре известно. Мы путем расшифровки перехватили и прочли документ. Эта аппаратура находится у товарища Серова.
Последние две фразы из стенограммы Пленума ЦК потом вычеркнули. Не пристало руководителю страны признаваться в том, что председатель КГБ генерал армии И. А. Серов занимается перехватом иностранной дипломатической почты.
— В беседе с послом, — продолжал Никита Сергеевич, — Ворошилов говорил и о шахе. У нас, мол, тоже были цари, был у нас Николай, которого народ прогнал, и теперь мы без них обходимся.
По существу я с Климентом Ефремовичем согласен. Но говорить это иранскому послу — это никуда не годится. Мы обсуждали этот случай на Президиуме ЦК и сказали товарищу Ворошилову, что так вести себя нельзя.
Ворошилов стал оправдываться:
— Товарищи, насчет шаха. Я такой глупости сказать не мог, потому что это не в моей натуре. Я, не хвастаясь, могу сказать, что в отношении деликатности и умения вести себя среди этой братии [смех в зале] я вполне владею. И в далекие революционные годы мне приходилось прятать оружие, которое я вывозил из Финляндии в Петербург, а оттуда в Донбасс. Я имел дело с такими людьми, как архитекторы (я у них прятал оружие), профессора Технологического института. Я умел с людьми быть деликатным... И как мог я теперь что-то говорить недопустимое?
Кто-то из членов ЦК сочувственно предположил:
— Может, переводчик перевел неправильно?
Хрущев не позволил Ворошилову спастись и проявил редкую осведомленность (из чего следует, что рассказанная им история с послом была не импровизацией, а домашней заготовкой первого секретаря ЦК):
— Не думаю. Посол окончил в Петербурге университет и прекрасно разговаривает по-русски.
Правоту первого секретаря ЦК подтвердил и Николай Михайлович Пегов. Старый партийный аппаратчик, он при Ворошилове состоял секретарем Президиума Верховного совета СССР, а потом уехал послом как раз в Иран.
— Я присутствовал на этом приеме иранского посла, — доложил Пленуму ЦК Пегов. — Климент Ефремович, очевидно, забыл. Он, правда, сказал об этом в шутку, но такой разговор с послом, Климент Ефремович, был. Он что-то пошутил насчет Николая II, что-де, мол, был у нас царь, а теперь его нет и живем мы не хуже, а лучше, а потом перешел к шаху. Конечно, тот понял, о чем идет речь.
В зале засмеялись, и председательствовавший на Пленуме секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов объявил перерыв. Члены ЦК вышли из зала, посмеиваясь над незадачливым и, видимо, уже впадающим в маразм Ворошиловым. Атака на маршала имела прагматический характер: Хрущев задумал избавиться от престарелого и уже бесполезного соратника. Но сам факт беседы, непозволительной в дипломатических отношениях, характерен. Ворошилова толком и не проинструктировали, что он должен сказать послу, прибывшему из страны, где придают особое значение словам, деталям и оттенкам.
В июне 1956 года в Москву с официальным визитом прибыл шахиншах Ирана Мохаммад Реза Пехлеви с шахиней Сорайей. Цель визита была прозаична — подвести черту под не самым приятными событиями в советско-иранских отношениях. Но Хрущев и министр иностранных дел СССР Д. Т. Шепилов все-таки предъявили иранцам претензии: зачем присоединились к Багдадскому пакту (ныне благополучно забытому)? В апреле 1954 года Турция подписала соглашение о взаимопомощи с Пакистаном. 24 февраля следующего года такой же договор с Ираком стал основой регионального военного союза. К Багдадскому пакту присоединились Англия, Пакистан и Иран. Так появилась Организация центрального договора (СЕНТО). В Москве ее образование восприняли болезненно.
