— У меня вечером репетиция в театре. кончится поздно.
На том конце провода длинная пауза. Затем:
— Так я за вами пришлю машину».
Отказаться от приглашения главы правительства страшновато.
«И начались с того дня, — рассказывала Вишневская, — чуть ли не ежедневные приглашения — то к нему на дачу, то в его московскую квартиру. И, конечно, бесконечные “возлияния”. Николай Александрович пил много, заставлял и Славу, да тот и без уговоров со злости хватал лишнего.
Бывало, охмелеют оба, старик упрется в меня глазами, как бык, и начинается:
— Да, обскакал ты меня.
— Да, вроде бы так.
— А ты ее любишь?
— Очень люблю, Николай Александрович.
— Нет, ты мне скажи, как ты ее любишь? Эх ты, мальчишка! Разве ты можешь понимать, что такое любовь? Вот я ее люблю, это моя лебединая песня. Ну, ничего, подождем, мы ждать умеем, приучены».
Завоевать сердце Галины Вишневской Булганину не удалось.
Но внимание Николая Александровича привлекали и другие яркие и красивые женщины.
Майя Михайловна Плисецкая, которую КГБ не выпускал за границу, попыталась обратиться за помощью к главе правительства, когда Булганин подошел к ней на приеме в норвежском посольстве.
«Он еще и рот не успел открыть, — вспоминает Плисецкая, — как я — неожиданно для себя самой — вдруг сказала ему:
— Меня сильно обижают, Николай Александрович. Очень сильно. Не пускают за границу. Чем я провинилась?
Булганин опустил глаза и ответил почти тургеневской фразой:
— А я думал, что вы счастливы.
Я не слушаю, говорю свое. Сколько во мне накопилось, требует выхода:
— На меня наложили запрет на выезд. Ездят все солисты, кроме меня. На мои персональные приглашения. Все вместо меня.
— А почему вы раньше об этом не говорили?
Поди скажи. Я второй раз в жизни живьем его вижу. Вблизи. Говорю, что балет — искусство молодости, что если не сейчас, пока кругом зовут, то потом поздно будет. Кому тогда нужна? И больно мне очень. За что так? Какая на мне вина?
Булганин хмурится. Но дослушивает до конца.
— Я все запомнил. Выясню это дело».
Пообещал. И ничего не сделал! Видимо, сразу забыл о просьбе.
Накануне Нового, 1956 года в Кремле устроили бал.
«Булганин подходит, — вспоминала Майя Плисецкая, — “барыню” приглашает сплясать. Выхожу. Танцуем. Все чиновные собачьи морды умиление изображают. Ах, как славно. Ах, как мило. Ну какой же молодец наш премьер. Как споро танцует. Не хуже именитой балерины Большого. Гоголевская сцена!
Николай Александрович про просьбу мою не заговаривает. Хотя времени вдоволь. И нужно-то полминуты. Бородкой седой трясет, одни междометия. Я зубами скрежещу — спросить, смолчать, напомнить, намекнуть?.. Гордость не позволяет. Так и ушла я с бала ни с чем. Золушкой...»
В высшем партийном ареопаге скопилась критическая масса обиженных на Хрущева людей, — Г. М. Маленков и В. М. Молотов, которых он оттер от власти и лишил должностей, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович и К. Е. Ворошилов, которых он ругал при всяком удобном случае. Ничего у них общего не было кроме главной цели — убрать Хрущева. Они объединились против Никиты Сергеевича, как в 1953-м против Лаврентия Берии.
Шестого апреля 1957 года на Президиуме ЦК в отсутствие Хрущева рассматривался в общем-то проходной вопрос: о его награждении за целину. Обычно в таких случаях все высказывались «за». Но произошло непредвиденное. Неожиданно с возражениями выступил министр государственного контроля Молотов:
— Хрущев заслуживает, чтобы его наградить, но, полагаю, надо подумать. Он недавно награждался. Вопрос требует того, чтобы обсудить его политически.
«Политически» — то есть по существу. В словах Молотова был резон: неприлично отмечать заслуги одного человека слишком часто. Но дело было не в награде. Молотов выступил против Хрущева! Ему возразил первый заместитель главы правительства Михаил Георгиевич Первухин:
— Нет сомнения, что Никита Сергеевич проявил инициативу относительно целинных земель. До него этот вопрос не ставился. Целина — важное дело, и нас не должно смущать, что через два года награждаем вновь.
Первый зампред Совмина СССР Л. М. Каганович тоже высказал сомнение в целесообразности награждения:
— Товарищ Хрущев имеет заслуги в этом деле. Награда заслуженная. Но тут есть вопрос. У нас нет культа личности, и не надо давать повода. Надо спросить самого товарища Хрущева и политически обсудить вопрос.
Министр электростанций СССР и заместитель председателя Совета министров СССР Г. М. Маленков занял уклончивую позицию:
— Личные заслуги товарища Хрущева большие. Но предлагаю ограничиться сейчас обменом мнениями и поговорить еще, может быть, вне заседания.
Секретарь ЦК П. Н. Поспелов не согласился с Маленковым:
— Целинные земли — не частный вопрос. Товарищ Хрущев заслуживает награды.
