В правом углу звякнул под руками котелок, рядом с ним, в металлическом садке, переложенные мокрой травой, ждали своей участи десятка два язей. Сергей сунул руку в садок и прошарил его до дна. Язи давно уснули, но, влажные, скользкие, казались живыми.
Запасное грузило, две алюминиевых ложки за жердью под потолком, просторное ложе из пихтовых лап, две буханки хлеба в котомке, спичечный коробок соли, несколько луковиц, пшено для ухи, кусок сала, головка чесноку и целых три пол-литровых бутылки водки да еще четвертинка… Все правильно: Гена приехал на заимку первым и занял самый удобный правый дальний угол. Значит, левый принадлежал раньше четвертому…
В избушке не выветривался запах общежития. Раньше здесь пахло смолой и хвоей, да еще сладковатой прелью, когда шли дожди, а теперь их подавлял терпкий запах мокрой одежды, рыбы и еще чего-то, что всегда тяжелит воздух присутственных мест: вокзалов, автостанций, куда люди приходят, как домой, а уходят навсегда — не хозяевами, а чужаками.
Под изголовьем левой постели, где разместился Владислав, Сергей обнаружил спальный мешок, плед, а в рюкзаке — полный ассортимент консервов из центрального сосновского гастронома: макароны с мясом, печень трески, тефтели, щука в томате, судак… А кроме того, ложка, миниатюрная сковородка, котелок и, разумеется, крохотный транзистор. Пижонистый Владислав был либо слишком доверчивым, оставляя все это богатство на заимке, либо слишком хитрым — если не прятал умышленно.
Справа от двери в охотничьем ягдташе Павла Сергей нашел несколько бутербродов с колбасой, несколько — с сыром, кусок отварной курицы и четыре «дорожных» набора в целлофановых мешочках: по огурцу, по два яйца и по куску колбасы в каждом. Все это легко приобреталось за один прием в буфете любой автостанции, если бы… если бы не бутылка дорогого коньяка «КВВ» и солидный, граммов на пятьсот кусок балыка, которые, насколько это известно Сергею, трудно было отыскать в городе даже под праздник. Коньяк Павел мог купить и в Москве, но балык был свежим.
В углу налево от двери были приткнуты несколько удочек, разобранные и тщательно связанные бечевками. Если учесть, что у Гены была сеть (которую он, кстати, тоже припрятал где-то) — удочки принадлежали Владиславу или Павлу. Но рыбачить, кажется, никто в избушке не собирался…
Он вернулся к правому дальнему углу и стал заново перебирать в памяти небогатый скарб Гены. Взгляд его остановился на ложках под крышей. Сергей выдернул их и, шагнув к окошку, рассмотрел на свет. Он поймал наконец мысль, которая появилась у него в самом начале: если четвертый бежал, обокрав Гену, он должен был прихватить самое ценное у него, — например, лодку, или капроновую сеть, но, по словам Гены, взял плащ, которому грош цена в самом гнилом захолустье… Тут Гена не все до конца продумал. Если же допустить, что четвертый ушел с ведома Гены и собирался вернуться, а потом исчез, — после него должны были остаться вещи, которые бережливый Гена обязательно присовокупил бы к своим. Скажем, ружье или патронташ… Но даже младенец догадался бы спрятать до поры до времени все, что могло изобличать его связь с пропавшим человеком, если за этой связью что-то кроется! Он спрятал бы ружье, патронташ, котомку… А ложка могла валяться отдельно.
Сергей понял, что не может доказать ни одной версии. В котомке оказалось слишком много хлеба и водки: если здесь был общий запас — почему бежавший не захватил пару бутылок? Но не пойдешь в кирасировское сельпо узнавать, сколько брали на двоих четвертый и Гена…
Ложки с помощью гвоздя были изукрашены рисунками. Однако работал гвоздем или другим острым предметом не один и тот же человек. На ложке, которую Сергей почему-то сразу приписал Гене, преобладали барашкообразные цветы и листочки. Линии другого орнамента были стремительнее: с молниями, с пронзенными сердцами. А в самом верху черенка гордо пластались крылья, какие носят на форменных кителях летчики да железнодорожники… Они распахивались все от того же сердца.
Сергей в досаде воткнул обе ложки назад, под крышу… И, подперев дверь комельком, минуту или две постоял, вслушиваясь, на поляне. Работяга дятел давно улетел. Негромко и однообразно журчал родник. Тени через поляну стали шире, их острия уползли на противоположную, солнечную сторону тайги, откуда надрывно, жалобным голоском звала какая-то пичуга.
Сергей пнул одну из черных рогатулин костра, и она, взбив угли, отлетела на несколько шагов к роднику.
Антошка сидел над мотором рядом с Мишаней, который два года назад вместе с Лешкой собирался поступать в мореходку. Но Лешка прошел медкомиссию на руднике, а у Мишани — краснощекого, широкоплечего — обнаружили какую-то ерунду в легких.
Мишаня был в светлых брюках и тенниске, Антошка по-прежнему красовался в трусах.
Сергей издалека поприветствовал неудачливого Лешиного коллегу, но тот встал и, что-то на ходу объяснив Антошке, зашагал прочь от залива еще до того, как Сергей успел пристать к берегу.
― Мишань! — крикнул Антошка.
Тот оглянулся:
