― Дуришь ты, парень. Чокнулся на друзьях, девках… А я тут что? — И, задев Сергея плечом, пошел своей дорогой, будто и не испытывал минутного замешательства. Но через несколько шагов остановился. — Перевезешь на тот берег?
― Мою лодку Павел забрал, — нейтральным голосом ответил Сергей. — Там, если успеете, хороший парень на моторке — перевезет.
― Ну пока, — сказал Гена и опять встряхнул ружье за спиной. Но не стронулся, в пол-оборота разглядывая Сергея. — Что ты там языком чесал — я не понял. И какое тебе дело, кто с кем приехал? Разве я не говорил, что мы были вместе с Ваньшей? А знаю я его, так я каждую собаку в Белогорске, в Свинушах, знаю.
― Моему другу дали подножку, — повторил Сергей. — Я хочу узнать — кто.
― Узнавать — это твое дело, — пожав плечами, согласился Гена. — Но я тут при чем? Подножку дают, кто ближе… А если из дальних… Тут, парень, всяких сейчас… — И, не договорив, он зашагал тропинкой по направлению к заливчику.
Сергей остался, разочарованный и обескураженный.
Голова его трещала от усталости, и в быстро густеющих сумерках он, возможно, залег бы спать, если бы не одно случайное обстоятельство, опять надолго встряхнувшее его.
Он думал, что прошедшая ночь исчерпала события запутанной трагедии Татьяниной усадьбы. Но, как он убедился вскоре, события продолжали развиваться.
Проводив Гену, он долго оставался в одиночестве на пепелище. Потом медленно направился домой, не кратчайшей дорогой — через кедровник, а улицей — чтобы пройти из одного конца деревни в другой.
Слышал, как дважды — затихая, потом нарастая — отработал Антошкин мотор. С любопытством бездельника присматривался к старикам на лавочках возле палисадников, к мальчишкам за кособоким плетнем, на ощупь играющим в ножичек… И должен был повернуть за угол, когда еще раз оглянулся в сторону озера, где улица обрывалась и где за кедрами, уже невидимое, лежало пепелище… Угадал в смутной мужской фигуре Владислава. И сразу почти бегом бросился назад.
Торопливость Сергея, возможно, обеспокоила тягучие, сонные думы стариков. Но ему было не до них и не до мальчишек, что проводили его ироническими репликами. Он выскочил на пепелище и остановился, взбешенный, потому что близ Татьяниной усадьбы никого не было. Пробежал сначала по тропинке в сторону заливчика, потом — опять мимо сгоревшей усадьбы — в противоположную сторону… На тропинке не было ни души. И тогда, задержав дыхание, он почти физически ощутил, что обстановка сделалась прямо противоположной той, какую он предполагал: вместо того чтобы наблюдать, он, сам стал объектом наблюдения для кого-то.
Медленно, чтобы не выдать себя, он отступил от пепелища ближе к улице. На шаг, потом еще на шаг. Потом так же медленно, словно в раздумье, повернулся спиной к озеру и пошел в деревню. Насколько естественным выглядело его отступление со стороны — судить не мог. Но подобрал кедровую ветку и, легонько постукивая ею по ноге, тем же неторопливым шагом двинулся по направлению к дому.
Вплоть до поворота он ни разу не оглянулся, однако всеми силами старался уловить признаки движения по сторонам или за спиной. Но ничего подозрительного не почувствовал.
За углом, спиной к чьим-то высоким воротам, остановился. Долго, без движения, слушал вечерние голоса. Потом, держась вплотную к затемненным оградам, ушел переулками далеко вправо, до самого кедровника, и, оглядевшись, нырнул в кусты.
Здесь, хотя Никодимовка и лес вокруг нее были весьма относительной его родиной, он почувствовал себя уверенней. Но не ослаблял внимания все время, пока пересекал кедровник. Немного отдышался только на берегу озера.
Как и рассчитывал, он вышел к воде метрах в ста от бывшей усадьбы. Слева его прикрывала теперь стена камышей, справа, по берегу — кусты тальника. Нужно было только не чавкнуть ногой на заболоченной полоске между камышами и тальником, случайно не сломать веток, осторожно приподнимая и опуская их за собой…
Это удалось ему. Не выдав себя, он подошел почти вплотную к пожарищу. Затаился в кустах, у воды.
Пока шел через кедровник, пока шаг за шагом пробирался вдоль камышей, темнота сгустилась и один за другим утихли деревенские звуки.
Спасительный ветерок шелестнул в кронах кедров: сначала робко, потом настойчивей. Потом опустился ниже и захватил камыши.
Звездный свет ― выдумка. В безлунье при звездах еще темнее и непроглядней кажется в лесу. Потому что звезды слепят, хоть и не светят.
Минута потянулась за минутой. Он утратил ощущение времени, стоя в одной позе — на правом колене, чтобы не сорваться в воду и чтобы, оставаясь незаметным на фоне черного тальника, постоянно видеть оцепеневшее в темноте пепелище.
Из поля зрения время от времени совсем исчезали контуры печной трубы, деревьев, линия берега вдоль бывшей усадьбы. Тогда он на секунду закрывал глаза, давая им короткий отдых. И снова различал берег, очертания большой, уродливой вне домашних стен печи… Думал: хорошо, что нет рядом Алены, что не обязательно ей знать о его бесполезном старании… А в глубине души был почему-то уверен, что все это не впустую, и ждал.
