― Я, Сережка, нарочно облила. Я знала, что ты не будешь сидеть дома, и хотела тебя увидеть. А это легко отстирывается. Что я, платье портить буду?
― Могла и подождать, — недовольно ответил Сергей. — Приехал бы — сам все рассказал бы.
Он заметил толстую общую тетрадь под ее локтем, хмуро замолчал.
― Ты чего? — спросила она и, взяв тетрадь, положила перед ним. — Посмотри.
― Я больше не хочу лезть туда, Алена…
― Но ведь мы один раз уже залезли, — возразила она. — А потом я ждала, пока ты проснешься, мне надо было что-то делать. Это во-первых. А во-вторых, я думала, что станет все ясным, если прочитать. Мы даже обязаны были.
Сергей вытащил из-за спины руку, снова полюбовался грязью под ногтями, взял тетрадь.
― Прояснилось?
Она тоже посмотрела на его ногти, сарказма не восприняла.
― Кое-что прояснилось.
― Что, например?
― Что он хотел нас видеть… — Потом, помявшись, уточнила: — Меня.
Сергей поглядел на нее исподлобья.
― Нас или тебя?
― Меня. А что в этом плохого, если кто-то кого-то хочет видеть? — В голосе ее послышались вызывающие нотки. — Я была уверена, что он не такой циник, как хотел казаться вначале.
Сергей опять нехотя прошелестел страницами. «Хорошо море с берега…»
― Ты прочитала это, пока я спал?
― Минут пятнадцать, Сережка. У тебя благородное лицо, когда ты спишь.
― Спасибо.
― Не за что. Я тебе искренне.
Сергей закинул ногу на ногу, отряхнул джинсы, чтобы не запятнать гладкий коричневый переплет.
Продолжение записей в Лешкиной тетради было столь же сумбурным, как и начало. Тетрадь он открывал от случая к случаю, в минуты душевного беспокойства. И беспокойство это было далеко не всегда радостным.
Оставив, как и раньше, без внимания заметки, касающиеся ожесточенной Лешкиной войны с учителями, одноклассниками, заметки для памяти, Сергей перевернул страницу, на которой остановился в прошлый раз. «Скажу Алене… — дочитал продолжение: —…что опять надумал податься в Ленинград, летом дома не буду — пусть что-нибудь соображают сами. Дружба дружбой, но я знаю теперь, что есть вещи, перед которыми даже дружба ничего не значит. Таковы законы природы, не я их придумал, не мне отменять».
Записи льются из-под Лешкиного пера стихийно.
«Весна! Раньше думал: рыбалка, лес! Ничего такого. Сам звук, само слово что-то значит: весна! Или я поменялся и ничего не смыслю в этом. Но никакие книги не разъяснят мне, что это. Это в крови, в мозгу, в воздухе, кругом! Спать не могу, сидеть над книгами не могу, поставлю пластинку — не могу слушать. Не верю, что все испытывают это, как я. Тогда б не сидели каждый в споем закутке, а бежали б навстречу, хватали друг друга и до смерти б не расцеплялись: это невыносимо — одному, когда весна!»
«Сколько умных людей говорило, что любовь — главное в жизни, движущая сила (в тетради подчеркнуто), все остальное чепуха. А учителя наши твердят: «Любовь, всепрощенчество — это уход от жизни, от борьбы». Да не та любовь имеется в виду, чучела вы гороховые! Не любовь к пирогу, к соседской собаке — любовь, ради которой только и существует человек, благодаря которой (в тетради подчеркнуто) остальное второстепенно: есть ли, нет ли…»
В последующих записях Лешкина восторженность заметно убывает.
«Был К. пьян вчера или знал, что говорит? «За-хо-чу — и… Захочу — и…» Можно подумать, что все в его руках: даже то, как люди относятся друг к другу. Сволочь! Будем считать, что гад перепил. Я делаю только то, что хочу. И когда хочу. А за такое люди просто бьют морду». Сергей перечитал это дважды.
«Пять минут, как расстались. А откуда тревога? Может, я слишком привязчив? Нужны перерывы? Как у рабочих на обед или как на большую перемену?..»
«Не хочу, да и только! Может же человек просто не хотеть? Я-то сам знаю, что это не трусость? И должен быть умнее. Я пешка, которую переставляют, но не хочу быть пешкой. Уж если переставлять — кого угодно, не меня. Слишком большая роскошь!..»
«Неужели я обманываюсь?! (В тетради несколько восклицательных и вопросительных знаков.) Неужели я, который мог видеть в тысячу раз дальше и быстрее других, слепой?! (Опять множество вопросительных и восклицательных знаков.) Но разве так обманывают? Разве можно принадлежать кому-то и считать, что ты никому не принадлежишь? Какие же еще могут быть доказательства? Если все (подчеркнуто) принадлежит мне! Душа? А они могут быть врозь, душа и тело? Тогда кто и как убеждался когда-нибудь, что владеет чужой душой?! (Снова множественное восклицание и вопрос.) Просто я стал мнительным. Я слишком много требую, как мальчишка. Надо быть сдержанным…»
