Вот он, момент, который мог бы изменить все, что мы обещали друг другу. Господи, возможно, мы бы пошли уже дальше этой точки. Я заметил, что рукой касался ее ребер, а я так сильно хотел ощутить полноту ее груди в своей руке, в то время как она дразнилась, вздымаясь при каждом вдохе, когда произошел взрыв. И нет, я не имел в виду у себя в штанах. Я в том смысле, будто в небе над нами. Мое сердце билось так сильно, но в такт с ее. Дело было не только в нашем поцелуе — нашем единственном прекрасном поцелуе. Какой-то мудак установил несколько фейерверков и не мог выбрать худшего момента, чтобы их взорвать.
Она уселась и посмотрела вверх на небо. Я снова откинулся на покрывало и пытался успокоить свое дыхание и взбесившееся тело, когда она заговорила.
— Когда говорят, что предаваться любви — это будто увидеть фейерверки, я как-то думала, что они преувеличивали. А мы только целовались. — Она шутила, но в данный момент я хотел, чтобы она не острила, потому что был напуган и хотел вернуться к тому, чтобы снова целовать ее, ощущать под собой. Вместо этого я глазел на ее спину, пока она наблюдала за взрывами красной меди и яркого белого магния.
— Это никогда не будет единичным случаем между нами, — сказал я. — Я чувствую это каждой фиброй своего тела, не смотря даже на то, что мы только встретились. — Я не был обезумевшим или разочарованным; я просто констатировал факт.
Она посмотрела на меня через плечо и улыбнулась, прежде чем расслабиться позади меня снова, ее пальцы прослеживали линию вверх и вниз по моему животу, и я пытался держать себя в руках.
— Я знаю.
— Тогда что означает «баланс» по отношению к лучшим друзьям? — Почти каждый мускул моего тела напрягся в ожидании ее ответа.
— Он то есть, то его нет.
Я вздохнул и попытался обуздать свой гнев.
— Это «чушь собачья», и ты это знаешь. То, что между нами — настоящее. — Я приподнялся, обхватывая колени руками, и почувствовал, что она сделала то же, но я не хотел смотреть на свою синюю птицу счастья, когда она лгала мне, нам. — Я хочу, чтобы ты признала, что между нами что-то есть, что могло бы быть.
Она дотронулась до моей руки, которая нервно подрагивала.
— Я знаю, что между нами происходит нечто большое и настоящее, и я хочу позволить этому вырасти, свободно развиваться, как оно того и заслуживает, но я не хочу разрушить то, что у нас есть, обещаниями, которые я не могу выполнить и сдержать. Мы знаем друг друга пару часов, и принять что-то большее... дать этому имя очень страшно и очень...
Я перевернулся и встал на колени перед ней, взяв ее руки.
— Я не прошу обещаний и ярлыков, только правды.
— Но правда заключаются в том, что завтра, когда взойдет солнце, мы не сможем быть теми, о чем ты просишь. Этим вечером ты заставил меня почувствовать такие вещи, которые я и не думала, что когда-нибудь смогу испытать, и в моем сердце будет специальное место, отведенное для тебя и этого вечера, и я буду помнить каждый момент, но завтра мне нужно будет, чтобы ты выполнил свое обещания о дружбе или...
— Или что? — мне было очень страшно спрашивать об этом или слышать это, и я мог почувствовать изменения в своем голосе.
— Или мы скажем друг другу до свидания прямо сейчас.
По мне пробежала дрожь, и я сжал ее руки крепче.
— Что с тобой произошло, Блу? — Она пыталась вырвать свои руки из моих и отвернуться, но я не позволял ей убежать от этого или от нас, все итак было запутанным. Я жаждал владеть ею и оберегать ее, и вот я спугнул ее, когда все, чего я хотел, это быть к ней ближе.
— Прости, — сказал я быстро, и я знал, что прозвучало это отчаянно, но мне было наплевать, что я делал. — Пожалуйста, не уходи, не сердись на меня. Обещаю, если сегодня — это все, что у меня есть, тогда я приму это, а если завтра ты захочешь, чтобы мы были только друзьями, то я соглашусь и на это.
— Ты заставляешь меня желать больше, но я не могу, — ответила она, из ее глаз потекли слезы, за которые я возненавидел себя.
— Я буду твоим лучшим другом. Я буду наиразлюбимейшим другом, который у тебя когда-либо был, и, когда ты будешь готова дать больше, все, что тебе надо будет сделать, — это сказать об этом. Я не ухожу никуда, — слов, правдивее этих, я еще никогда не говорил.
— Наиразлюбимейшим? — Она приподняла брови, и я усмехнулся, несмотря на проницательность и недостаточно хороший разговорный английский.
— Заткнись. Я буду лучшим придурком-другом, который у тебя когда-либо был, и ты никогда не захочешь другого.
— Я не могу просить тебя об этом. Это слишком эгоистично.
Я притянул ее к себе и обнял так крепко, что мне пришлось сознательно немного расслабить мышцы, чтобы не раздавить.
