Сосредоточив свое внимание после вступления на престол на балканских делах и русско-турецких противоречиях, Николай I был заинтересован в стабильной обстановке на Кавказе и мирных отношениях с Персией. Общее представление о положении на Кавказе, роль которого в международных делах во время восточного кризиса 1820-х годов значительно возросла, он все же имел. В рескрипте А. П. Ермолову от 12 февраля 1826 года император был вынужден с грустью констатировать: «Почти все горские народы в явном против нас возмущении»{923}. Одновременно это было и выражением протеста против позиции А. П. Ермолова, считавшего преследование горцев после их набегов за Кубань и последующее разорение их ближайших селений вынужденной необходимостью. С такой директивой Ермолов назначил начальником Черноморской кордонной линии генерала М. Г. Власова, но Власов за эти действия и был отстранен Николаем I, когда в феврале 1826 года совершил нападение на натухайские аулы. Тогда было уничтожено 17 аулов и угнано несколько тысяч голов скота. В императорском рескрипте по поводу этих «побед» говорилось: «Ясно видно, что не только одно лишь презрительное желание приобрести для себя и подчиненных знаки военных отличий легкими трудами при разорении жилищ несчастных жертв, но непростительное тщеславие и постыднейшие виды корысти служили им основанием»{924}.
Отставка Ермолова была связана не только с недоверием к нему со стороны Николая Павловича во время вступления на престол, не только со слухами о его авторитете среди декабристов или доносами И. Ф. Паскевича. Принципиально важным оказалось несогласие императора с военными методами решения проблем на Кавказе (ставка на силу, медленное удушение горцев кордонами и жестокие карательные акции за набеги). Николай Павлович хотел быстрых результатов, но малой кровью. Вероятно, последнее обстоятельство стало решающим. В марте 1827 года Ермолов был заменен Паскевичем, и Николай I лично предписал опальному генералу «возвратиться в Россию и остаться в своих деревнях вплоть до моего повеления»{925}. В мае А. П. Ермолов покинул Грузию без прощания с войсками.
Победы России в Русско-персидской и Русско-турецкой войнах привели к тому, что весь Кавказ, включая его Черноморское побережье, перешел под юрисдикцию России. Однако во многих районах это владычество продолжало оставаться чисто номинальным. Теперь, когда Персия и Турция были нейтрализованы и залечивали раны, внимание Николая 1 переключилось на горцев. В письме к И. Ф. Паскевичу от 25 сентября 1829 года, написанном вскоре после Адрианопольского мира, Николай I делится своими сокровенными замыслами: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее, — усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных. Дело сие не требует немедленного приближения, но решительного и зрелого исполнения, когда получу от вас план ваш, которому следуя надеетесь исполнить мое ожидание»{926}. А в марте следующего года управляющий главным штабом уже торопит с исполнением предложенного Паскевичем плана. Впрочем, в рапорте от 6 мая 1830 года Иван Федорович меланхолично замечал, что выполнение плана покорения горцев в течение летне-осенней кампании является делом «весьма трудным», поскольку речь идет о горцах, «которые в течение более 50 лет приобвыкли нам сопротивляться». «Известно, — продолжал Паскевич, — сколь трудно вести войну в горах с народами, обладающими оными и решившимися на упорное сопротивление»{927}. А. С. Пушкин, совершивший незадолго до этого поездку в действующую армию И. Ф. Паскевича, писал о причинах ненависти: «Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены»{928}.
15 мая того же 1830 года И. Ф. Паскевич подписывает прокламацию «Жителям Дагестана и Кавказских гор». В ней он объясняет, что по условиям мирного договора с Турцией народы Кавказа перестали быть подданными султана, и призывает их брать пример с покоренных областей, процветающих в составе России: «Благоверное намерение государя императора нашего было и есть сохранение всем хотящим состоять под Его державою свободного богослужения по обычаям веры каждого народа, соблюдая в целости все права, преимущества и собственность на вечные времена неприкосновенно»{929}. Беда, однако, была в том, что горцы придерживались другой точки зрения. Хорошо знавший горцев русский офицер приводит слова одного из них: «Мы и наши предки были совершенно независимыми… Султан нами не владел и потому не мог нас уступить». А старый горец показал при этом на взлетевшую с дерева птицу: «Дарю тебе ее, возьми, если сможешь»{930}.
