– Что ж, – продолжал архиепископ, не дожидаясь более конкретного ответа, – в такой ситуации мое вмешательство в какие-либо дела не всегда продиктовано милосердием, к чему обязывает меня моя должность. Я бы хотел все свое время проводить в молитвах, только в молитвах. А вы?
– Монсеньор, я думаю, что работа во имя укрепления и прославления Церкви сама по себе является молитвой, – с уверенностью ответил Эймерик.
– Укрепление, прославление… Вижу, вы разделяете современные взгляды. Поэтому-то вы так и понравились хустисье, – архиепископ опустился на скамью, будто его разом покинули последние силы. – Я отвечу на ваш вопрос. Да, я вмешался в судебный процесс по делу придворной повитухи, имя которой не помню. Но сделал это по приказу короля. Вы поняли верно. Приказы мне дает король, – архиепископ сжал пальцами виски. – Ах, если бы только все оставили меня в покое.
Эймерик инстинктивно почувствовал отвращение, как обычно бывало, когда кто-то демонстрировал свои слабости. Он решил побыстрее откланяться.
– Благодарю, монсеньор. Не хочу вас более задерживать. Прошу лишь письменно оформить ваше одобрение, которое вы так великодушно мне дали. Достаточно двух строк, не больше.
– Что я должен написать?
– Если хотите, я продиктую.
Архиепископ дернул висевший за спиной шнурок. В дальнем конце комнаты тотчас же появился молодой монах.
– Перо, чернильницу и лист пергамента, – приказал прелат. – И горячий сургуч.
Ожидая, пока принесут все необходимое, архиепископ сверлил Эймерика взглядом.
– Скажите откровенно, отец Николас. Что вы обо мне думаете?
Немного удивленный, инквизитор кашлянул, подыскивая нужные слова.
– Если позволите, монсеньор, я сказал бы, что, учитывая ваши склонности, вам больше подойдет монашеская жизнь.
– Это так, но вы недоговариваете. Вы меня презираете.
Волна раздражения подкатила к самому горлу Эймерика. С какой стати этот бледный призрак требует от него откровенности – и именно теперь, когда он стоит на пороге решения столь деликатной задачи? Чтобы гнев не был слышен в голосе, инквизитор заговорил совсем тихо:
– Вы приписываете мне чувства, которых я не испытываю, монсеньор.
– Вижу, вы не хотите их раскрывать. Тогда скажите мне. Чем, по-вашему, должна заниматься Церковь, кроме заботы о душах?
– Навязывать свой порядок, – резко ответил Эймерик. Потом, заметив, что слова прозвучали слишком импульсивно, добавил: – Повсюду царит анархия. Единственная наша опора – Римско-католическая апостольская церковь. Только она одна способна указать людям путь к обновлению и очищению от грехов, чтобы вывести их из эпохи безумия.
– Все, кто претендовал на обновление людей, – с улыбкой сказал архиепископ, – заканчивали тем, что убивали их, потому что те не соответствовали их идеалу, – на этих словах прелат прервался, потому что в комнату вернулся молодой священник, неся письменные принадлежности и ведерко с дымящимся сургучом. Архиепископ взял гусиное перо, окунул его в чернильницу и посмотрел на Эймерика. – Диктуйте.
Замешкавшись на секунду, инквизитор начал.
– Мы, Пере де Луна, архиепископ Сарагосы милостью Божией, констатируем, что смерть возлюбленного сына, отца Агустина де Торреллеса, великого инквизитора королевства Арагон и королевств Каталонии, Валенсии и Сицилии, привела к необходимости…
Некоторое время архиепископ старательно записывал общепринятые фразы, водя скрипучим пером по пергаменту. Потом перечитал то, что написал, четко выговаривая последние слова:
– Назначаем тебя, Николаса или Николаса Эймерика из Жироны, члена ордена Святого Доминика, новым великим инквизитором, со всеми полномочиями, которые дает тебе Апостольский престол, призывая во имя Господа нашего Иисуса Христа всегда проявлять при исполнении столь великой должности то усердие, милосердие и справедливость, которых она требует.
Потом налил на пергамент немного сургуча из ведерка, которое передал ему юноша, взял печать в изящно отделанном корпусе, подождал, пока сургуч растечется, и сделал оттиск резким движением. Эймерик жадно схватил протянутый ему свернутый лист, будто боялся, что архиепископ передумает.
– Безмерно благодарю вас, монсеньор. Я постараюсь выполнить возложенную на меня задачу.
Архиепископ махнул рукой, давая понять, что разговор закончен. Но когда Эймерик наклонился, чтобы поцеловать его кольцо, прелат поднял его, похлопав по плечу.
– Послушайте еще кое-что, отец Николас. Я не сомневаюсь, что вы великолепно справитесь со своими обязанностями. Но имейте в виду – людей не так-то легко изменить.
– Я учту, монсеньор, этот ваш…
– Нет. Это не просто слова. Сейчас нам кажется, что все, кроме неверных, – христиане. Древние культы, древние верования… думаете, они остались в прошлом? Поверьте, если вы столкнетесь с этим, не надейтесь, что одержать над ними победу позволит физическая смерть тех, кто их исповедует.
– Монсеньор, я вас не понимаю, – нахмурился Эймерик.
– Может, поймете чуть позже. В этом городе есть кое-что необычное. Как говорил Овидий,
– Все равно не понимаю.
