Кэсси Клер раздраженно убрала с лица выбившуюся прядь волос. Моя наглость начала приводить её в ярость.
–Молодой человек, я тороплюсь. У меня нет времени на ваши заигрывания.
Она попыталась перешагнуть меня, но я упер одну ногу выше по стене – на высоту, уровень которой ей мешала перешагнуть узкая юбка.
–Я всего лишь исполняю свою работу,– постарался я сделать обиженный голос,– очень важно, чтобы Акассея приносила пользу нашему обществу.
Прядь вновь упорно заняла не свое место, и девушка попыталась сдуть её с лица.
–Вы хотите знать, что я думаю обо всем этом цирке? Всё это представление – лишь дорогущий кусок мусора, а вы – просто главный глупый клоун. А теперь, если у вас все, освободите проход людям, занятым на настоящей работе.
Она наклонилась, подняла с пола и кинула в меня мою шляпу, задрала повыше юбку и перешагнула через моё туловище. Я задумчиво проводил взглядом эту девушку по имени Кэсси Клэр.
Возле дома я уловил совершенно неожиданный звук, заставивший меня ускорить шаг. Несомненно, хоть и крайне странно, было то, что он исходил со второго этажа моего пристанища. Кто-то играл на моём фортепиано. У входных дверей я стушевался. Кто там такой? Может, пришёл грабитель, вырубил мальчишку и…. увидел инструмент и не смог противостоять своему внутреннему музыканту? Творческий банкрот? Обедневший Паганини?
В таком случае в качестве оружия мне подойдёт уже знакомая старая добрая кочерга. Достав её из корзинки для зонтиков и крепко сжав рукоятку, я на всякий случай осторожно принялся подниматься по лестнице.
Не сказать, чтобы играл выдающийся мастер. Музыка петляла, часто резко прерывалась и начиналась с другого момента. Время от времени в этих промежутках были слышны досадные ругательства. Я слушал эти звуки и думал, громко возмущаясь внутри себя. Какой обманщик! Слепой он, видите ли. Пельмени он вилкой не найдёт, а сам по клавишам только так наяривает. Ну ничего, я покажу ему вторую симфонию. Портфель я оставил на первом этаже, чтобы не мешал бесшумно передвигаться и удобно замахиваться. И я, главное, наивный баран. Уши развесил, полез нянчиться с бедным слепым мальчиком. Бедные слепые мальчики не играют на фортепиано, хотя бы потому, что они не видят клавиш. Или тех же нот.
Когда я был уже почти у конца лестницы, музыка вновь резанула и прекратилась. Пролетело несколько громких ругательств, и в наступившей тишине отчётливо стал слышен скрип ступенек под моими ногами. Я запоздало остановился; незаметно подкрасться уже не получится. Пауза затянулась, так прошло несколько тихих минут. Затем игра возобновилась. Мелодия была слегка медленней, исполнялась она аккуратнее: видимо, это произведение получше осталось в мышечной памяти пальцев. Я пропустил несколько счётов и продолжил взбираться наверх. В музыке всё ещё проскакивали ложные аккорды – их слышал даже я, совершенно не способный к игре на каких-либо инструментах чайник – но они уже не останавливали игру, а лишь являлись причиной редких недовольных фырканий. Однако наравне с этими звуками я все отчетливее стал различать долетающую до меня бессвязную возню, состоящую из поскуливаний, рычания и поскребывания когтями по дорогому паркету. Я осмелел и достиг конца лестницы уже резвее. Из открытой двери в огромный зал мне предстала такая картина.
За фортепиано действительно сидел мальчишка. Нахмурившись, он сосредоточенно перебирал пальцами по клавишам. Внизу, под ним, к ножке инструмента за веревку был привязан ни кто иной, как притащенный мной накануне щенок. Он старательно рвался в разные стороны, пытаясь освободиться, и тяжело дышал, когда удавка затягивалась на маленькой мохнатой шее. Рэй не обращал на это внимания. Стараясь войти в ритм, подобно всем музыкантам, он, словно неваляшка, покачивался вперед-назад, и костяные бисерины на его косичках сталкивались друг с другом. Я опустил кочергу вниз. Музыка вновь подскочила, резанув по ушам. Рэй раздраженно тряхнул головой, зарычав, и со злости ударил головой по клавишам. Недовольное таким жестким обращением фортепиано издало возмущенный звук. Наступила тишина, прерываемая возней и тяжелым дыханием собаки. В конце концов мальчишка поднял голову. Глаза его по-прежнему смотрели в никуда своими красными белками.
–Что стоишь, как в гостях? Заходи. Зацени, что я сделал.
И он продемонстрировал мне прислоненную до этого к боку инструмента палку от метлы с крепко привязанной к ней дверной ручкой и бутылочной крышкой на другом конце.
–Это моя палка-тыкалка. Палка-пихалка. Я пихаю ей это животное, когда она начинает баловаться. Да, как ты её назовешь?
Он нащупал и погладил босой ногой щенка. Правда, получилось скорее пихание, чем поглаживание. Я присел и отвязал бедное животное. Освобожденный пёс цапнул меня за руку и рванул от нас куда подальше. Я присосался к ране с тут же выступившими на ней каплями крови
–Ее?– пробормотал я,– живодер..
Мальчишка откинулся на спинку стула и протянул:
–Майааааа.. Или Акассея? В честь которой из своих пассий ты назовешь эту маленькую пушистую суку?
