Там, за низкой плетеной оградой, раскинулись ряды роскошных плодовых деревьев, над которыми кружили невиданные птицы дивной красоты, с длинными перьями, пышными хвостами и хохолками. Но что самое удивительное: у многих птиц, вальяжно расположившихся на яблонях и вишнях, я заметил человечьи – точнее, женские лица, а также белые пышные груди. Мне помстилось, что эти пернатые девы внимательно за мною наблюдают.
Стриг поманил меня вглубь сада, откуда мы поднялись на холм – чтобы получше рассмотреть нивы, пашни и, конечно же, фруктовые насаждения.
«Ну как, по сердцу ли тебе просторы моего Ветреного неба?» – спросил меня хозяин сих земель, указав рукой на темный лес, недавно оставленный нами, пурпурные виноградники, яблоневые и грушевые ряды с манящими плодами, цветущие луга.
«Красотища!» – честно признался я.
«И ведь у вас на Земле когда-то было то же самое. Только вот отчего ж вы, люди, свою-то красоту уберечь не смогли? – с трудом сдерживая нарастающий, идущий изнутри гнев, спросил он меня. Спросил и как Бог, и как обычный землепашец, укоризненно заглянув мне при этом в глаза – да так, что мне вдруг сделалось ужасно стыдно, словно я один во всем виноват. Во какая Сила у Стрига!»
– Да что ж ты, не ведаешь, кто такой Стрибог? Чему удивляешься? – добродушно проворчал Буривой-Насос, прерывая рассказ Марсика.
– Да я… – замялся уругваец, – я хотел, было, ответить ему, что я, вообще-то, эмигрант, беженец, и мне тяжело покамест осваивать все русские обычаи и историю, и что я не в ответе за содеянное – в смысле, я тут вообще ни при делах! Но не смог. И вовсе не потому, что у меня на родине сейчас тоже творится невесть что – сплошные наводнения, и все такое. А потому что под суровым взглядом Стрига я вдруг осознал: раз уж я приехал в Россию, то, выходит, должен принять на себя все человеческие долги пред здешними Богами. Которых я, стыдно признаться, и по именам-то не знаю, как положено.
И вот Стриг все расспрашивал меня и расспрашивал, корил и корил, а я лишь молчал и не знал, как оправдаться.
Голос всемогущего Бога крепчал:
«Прежде все мои ветры, все мои дети и внуки – Сиверко, Поренуч, Догода, Вьюга, Пурга и прочие отпрыски – были послушными, предсказуемыми, порою они даже помогали мне вершить судьбы гор и равнин! – Стриг воздел руки, и волосы на голове у него зашевелились под порывами урагана, облака завихрились над макушкой с неимоверной скоростью. – Но вот уже две тысячи лет, как вы, люди, отвернувшись от заповедей моих, творя зло взрывами, копотью заводских труб и черной ядовитой алхимией, медленно отрываете от меня моих детей и внуков, губите все мое потомство на корню! Большинство ветров мне уже не подвластны, оттого что все живое заболело, исковеркалось и пришло в негодность. Да, ветра безумствуют, вся природа, наделенная разумом, сходит с ума! И чтобы вылечить планету, чтобы наладить равновесие Стихий в пределах Земли, нужны
«Что же мне сделать для тебя, батюшка Стриг?»
«Не терять времени, вот что! Ведь недаром я зовусь Стрибог – что значит сстремительный сстранник, владения которого – всезаполоняющая воздушная сстрана! – и он закричал, разгоняя вихри, – Сстр!!! Сстр!!! Сстратим! Сстратим!»
Тотчас откуда-то из-за облаков спикировала огромная красивая птица, быстрая, как ракета, напоминающая орлицу и стрижа одновременно, с женской черноволосой головкой, белой грудью и хищными темными глазами. Это и была Стратим – матерь всех птиц. На шее у нее висел в изысканных ножнах небольшой, украшенный узорочьем и сапфирами, кинжал на серебряной цепочке. Стриг потянулся к опущенной птичьей головке, снял цепь, и Стратим мгновенно унеслась.
«Отдашь это Этьену, – произнес Стриг, – рассматривая кинжал, – но сперва артефакт надобно оживить. Для этого ты поднимешься на самое высокое дерево и сорвешь с макушки одно-единственное поспевшее молодильное яблоко. Да смотри, сам не ешь плодов – остальные завязи хоть и крупные – но еще не сформировались, не созрели. Они зеленые, что тоска, и от них тебе будут вечная печаль и слезы!»
Тут хозяин Ветреного неба ка-ак дохнет на меня – да так, что я почувствовал легкость – я бы даже сказал «летучесть» – во всем теле! В придачу к оному свойству откуда-то взялись у меня бешеный прилив сил и невероятная цепкость рук и ног. А затем батюшка Стриг развернул меня и зарокотал, заревел:
«Сстр!!! Лети, как сстрела, пусть несет тебя ветра сструя, та, что листья с деревьев сстрижет, пусть врагов твоих сстрах стережет! Вперед!»
