Нина полностью

Нина отворяет дверь квартиры, снимает пальто, но не сразу находит Вику. Она стоит на балконе, что-то пьет из большой кружки и не обращает на свекровь внимания. Нина уходит в гостиную; вокруг кавардак. Она собирает постельное белье, складывает его, прячет. Затем складывает разбросанную одежду, а грязное белье относит в ванную. Затем собирает какие-то документы на столе – ломбардные займы. Еще морщина, проносится в сознании Нины, а затем доносятся шаги Вики. «Я боюсь за ключи. Он может натворить глупости, такие глупости, даже вообразить не можете, что он может натворить». Нина оглядывается, кивает ей и продолжает складывать бумаги в одну стопку. Затем проходит мимо Вики, на кухню. Моет посуду, включает чайник. Вика ходит за ней следом, смотрит на нее, как на пришельца.

Чайник закипел, и Нина заваривает себе зеленого чаю с лимоном и опускается на стул. Она изучает внешний вид Вики: ее дорогую одежду, но детские руки, ее строгое, красивое лицо, но потерянный взгляд. И, чувствуя, что внутри нее самой прямо сейчас что-то снова задыхается, сжимается, опять перебои, она с легким надрывом говорит: «Я сталкивалась и не с таким, но никогда не опускала руки. Все поправимо». Нина кивает на стул, Вика садится. «А теперь расскажи мне, где по-твоему может быть мой сын».

Нина не выдержала одинокой жизни с двухгодичным ребенком, ослушалась мужа и уехала в Ереван, к брату, но не нашла его: Саркис тоже ушел на фронт – и тоже оставил свою жену. Седа, его жена, филолог и преподаватель, активистка и журналистка, была гордой девушкой двадцати семи лет с хрупким сердцем, но свободными политическими взглядами. Она мечтала уехать к родственникам во Францию, выучиться, набраться профессионального опыта и вернуться домой, в Армению. Зачем она тогда вышла замуж за Саркиса, Нина никогда не уточняла у нее; Нине было достаточно, что Седа приняла ее и ее сына и согласилась вместе жить. Уже вскоре они стали воспринимать друг друга даже не как подруг, а как сестер, и вместе переживали блеклые годы одиночества, развала и разрухи.

Нина держала Седу за локоть и умоляла подругу вернуться домой, когда они стояли в самой гуще многотысячной толпы на центральной ереванской площади. За их спинами стоял музей армянской истории, и Нина иногда с надеждой оглядывалась на него, словно желала укрыться в нем. Шел август 1990 года, и разгневанная толпа армян жаждала наконец-то демонтировать статую Ленина, которая возвышалась над их головами. Каждый раз, когда кто-то что-нибудь выкрикивал, Нина съеживалась и сжимала руку Седы. Нина, никогда не имевшая близких подруг, привязалась к Седе и прислушивалась ко всем ее советам. Но Седа, в отличие от Нины, была самоуверенной и взбалмошной и не пропускала ни одного митинга или собрания толпы, и к тому же уговаривала послушную Нину участвовать с ней в протестах. «Седа, вокруг одни мужчины… Седа, прошу тебя…» – бубнила Нина подруге, пока та вежливо объясняла пожилому мужчине, что «Ленин – это не наша история, и ему нет места в этом городе», на что дедушка ей отвечал, что она «слишком молода, чтобы понять, что для истории Ленин незначителен, он насекомое, муравей, и снос памятника ничего не изменит…»

А Нину не покидало удушающее чувство вины, что она находится на подобии публичной казни, и это чувство тем более укрепилось и удушило ее, когда кто-то указал пальцем на подъемный кран и вскрикнул: полая голова Ленина неожиданно отделилась от туловища, и из нее вылилась жидкость – дождевая вода. Стояла мертвецкая тишина, словно люди только осознали, что творят. Нина еще раз дернула руку Седы, но Седа только окинула ее недовольным взглядом и злым шепотом приказала вести себя достойно. Нина почувствовала резкий подступ тошноты, когда подъемные краны зацепились за туловище статуи: она была уверена, что туловище Ленина свалится на толпу, как безжизненное тело падает на землю после отсечения головы. Но статуя не упала, подъемные краны высоко подняли ее, и с того места, откуда Нина и Седа смотрели, вдруг открылась надпись «Армения» – название одноименной гостиницы. И тогда многотысячная толпа радостно и восхищенно взревела и поднялся чуть ли не истеричный шум. Когда памятник уложили на лафет у постамента, его начали забрасывать камнями, а когда памятник повезли, и он рассек толпу, как корабль волны, толпа осыпала Ленина монетами и ругательствами.