Седа хотела повести Нину на театральную площадь – толпа хлынула к зданию «Оперы», снова кто-то будет митинговать, кричать в громкоговорители, просить власти, – но Нина отказалась и устремилась домой. По пути она забрала сына от тетки, согласившейся присмотреть за ним, а затем Нина с сыном свернули под старую, потрескавшуюся столетиями арку и встали посреди двора, глядя на окно их квартиры: горел свет, а из окна струился тонкий сигаретный дым. Она отворила дверь, шагнула за порог и прислушалась: взрослый мужской голос. Это Саркис. Нина уронила куртку на пол, бросилась на кухню – в самом деле, Саркис, сидит за столом у окна и курит. «Сако, родной, что же ты не встанешь, не обнимешь меня?» – проговорила Нина, идя к нему и плача, и только тогда увидела, что у него не хватает правой ноги. Саркис оперся руками на стол и подоконник, хотел уже выпрямиться, но Нина усадила его на место и осыпала его поцелуями, приобняв за голову. И только тогда увидела, что Саркис не один, что рядом с ним сидит незнакомый ей мужчина, представившийся Рубеном. Саркис и Рубен сидели за кухонным столом, пили, курили и разговаривали, а Нина стояла в уголке и безмолвно смотрела за ними и слушала их истории. Седа поздно вернулась домой. Когда она вошла и увидела мужа и то, как его изуродовали, то невольно упала в обморок. А когда очнулась и снова увидела его свисающую ополовиненную ногу, то ее стошнило. Наконец она пришла в себя, и Нина помогла ей и Саркису уединиться в гостиной. Рубен уже ушел, и Нина, оставшись одна, ушла в свою комнату, к сыну, который уже спал, поцеловала его в лоб, а затем прилегла на свою кровать и уснула прямо в одежде.
Шел уже февраль 1994 года, а от Эрика новостей не было. Год за годом Нина повторяла своему сыну, что «папа в командировке», а если сын хочет увидеть отца как можно скорее, то следует быть умным, сильным и послушным. Нина, в свою очередь, надеялась, что ее покорность и послушность по отношению к людям вокруг будет замечена кем-то свыше, и ее Эрик вернется домой. Уже шли слухи, что война катится к своему концу, хотя ни о каком мире говорить не приходилось. Улицы Еревана оголились и истаскались, кто-кто уже добровольно уехал из страны, а кто-то все еще стоял в очередях во французское и американское посольства. Саркис по старым связям устроился работать архитектором, хотя бывало, что он не получал зарплаты по полгода, но выбирать не приходилось, особенно в его изувеченном положении. Седа преподавала в университете, была такой же активной, гордой и сильной; но после возвращения Саркиса у нее изменился взгляд, волосы поседели, и, может быть, в сумме это даже положительно сказалось на ее образе, и поэтому в университете к ней чаще прислушивались. Она часто критиковала уже настоящую власть: что Карабах уже перестал восприниматься патриотическим долгом, а стал проклятием страны и источником наживы военных.
В промозглое февральское утро Седа стояла у входа в университет рядом с профессором медиевистики Тер-Матевосяном и спорила с ним о формах политического устройства в феодальной Армении, когда к ним неожиданно подошел Саркис, поздоровался с ними, а затем попросил прощения у профессора Тер-Матевосян, во-первых, что его жена – доктор наук по всем научным вопросам, а во-вторых, что прерывает их. Саркис взял свободной рукой жену за талию, отвел от неработающего фонтана к ряду плакучих ив и вполголоса произнес: «Седа, мне позвонил его отец, Эрика отец… У него низкий голос, точь-в-точь как у Эрика, удивительно, да? Он позвонил… Просто сказать… Дело в том, что Эрика убили. Осколок прилетел в голову, когда они пересекали границу». Седа опустила веки, слегка покачнулась, тяжело вздохнула; она с усилием сдержала надвигающиеся слезы.
Вечером, кое-как проведя занятия, Седа вышла из университета, нашла Саркиса в близлежащей цирюльне. Он ждал ее, сидя на диване, глядел, как работают цирюльники и болтал с одним из них, мужчиной лет тридцати с лениво-хитроватым взглядом. Болтал про Москву, про работу, про возможности работы. Седа подошла к мужу, помогла ему встать на костыли. На улице она спросила его, кто это был и, не дождавшись ответа, подметила свое недоверию к этому человеку. Она нервничала. Они поймали такси, Саркис сел впереди, а Седа, забрав у него костыли, села сзади.
