Последние слова она сказала с улыбкой и легкой насмешкой, так как знала, что я не самый хороший наездник.
— А ты не будешь против, если я поеду с тобой? — напросился я ей в попутчики.
Прогулка за город, подальше от ее дома и лишних ушей — то, что мне надо.
Мы быстро собрались, беспрепятственно покинули город, — прежде всего потому, что наш путь лежал в противоположную от ипподрома сторону, — и скоро ехали вдвоем по дороге навстречу восходящему солнцу. Совершенно одни.
Дияла принялась расспрашивать меня о походе, о том, как проходил штурм, сколько человек потеряли, куда теперь отправилась ассирийская армия…
А мне все время приходилось врать и изворачиваться, чтобы она не узнала всю правду.
Когда дорога огибала холм, колесо наехало на камень, повозка подпрыгнула и завалилась набок, отчего Дияла, не удержавшись, упала назад, на аккуратно сложенное сено. Я попытался ее поймать, но в результате оказался рядом с ней.
Тогда она меня и поцеловала. Легонько, в губы, как целуют близкого и родного человека.
Я онемел. Потерял дар речи. А Дияла отстранилась от меня, умоляя во взгляде ответить ей уже по-другому — поцеловать по-настоящему.
Мог ли я сказать ей, что не люблю ее и все последние месяцы думаю только об одной, недостижимой, но единственной для меня девушке… принцессе Тиль-Гаримму?. .
Мне пришлось ее поцеловать… как сестру, в щеку, потом в лоб, обнять ее голову, прижать к своей груди…
Я слышал, как билось ее сердце. И не знал, как с ней поступить, уверенный только в одном: что теперь я не смогу просить ее о помощи.
— Ты не думай, я все понимаю, кто ты и кто я, — тихо, через силу произнесла она.
— Нет, ты мне очень нравишься… Ты замечательная, умная…
— Замолчи, прошу тебя, замолчи, — она вырвалась из моих объятий, села спиной ко мне, обхватила колени руками. А потом она заговорила… Так горячо, так искренне, что я впал в полное смятение: — Если б ты знал, как я ждала тебя все эти дни, когда вы отправились в поход, как мечтала снова встретить тебя, как ты приходил ко мне во сне — иногда ты прогонял меня, иногда брал на руки и целовал в уста, — как меня преследовал твой голос, как я ловила каждый слух о тебе, придя на рынок… Ты не должен так поступать со мной… Я хочу быть твоей. Служанкой, рабыней, наложницей. Я хочу быть с тобой, не прогоняй меня, как шелудивую овцу. Я хочу, чтобы ты подарил мне сына, чтобы у него были твои глаза, твои губы и подбородок, чтобы он был так же бесстрашен, как ты, и так же умен, чтобы он был лучшим среди всех своих сверстников и однажды поднялся на недосягаемую высоту, как его отец… Не думай обо мне как о самой порочной изо всех женщин, ведь у меня никого не было до тебя. Милый мой, милый мой волшебник…
Она залилась слезами, так, что с трудом смогла вымолвить слово, когда я пытался ее успокоить, пока, наконец выплакавшись, Дияла не затихла сама — даже впору было усомниться, жива ли она.
Все это время повозка медленно катилась по дороге, между стройными рядами виноградников и цветущими садами — мулы не раз проделывали этот путь, и сейчас были предоставлены сами себе. Однако в какой-то момент они остановились.
Мне пришлось соскочить с повозки, чтобы разобраться, что случилось.
На дороге лежал окровавленный труп мужчины.
— О боги! — взмолилась Дияла, приподнимаясь на своем месте. — Он мертв?
В этом не было никаких сомнений. Его убили ударом кинжала в спину. Я заглянул ему в лицо и невольно отшатнулся.
Это был хозяин двора, куда я забросил плащ.
Весна 685 г. до н. э.
Столица Ассирии Ниневия
Как только Табшар-Ашшур понял, что с Нимродом что-то случилось, он не на шутку встревожился.
— С чего ты решил, что это настолько серьезно? — недоверчиво спросил его отец. — Кто посмеет поднять руку на царского колесничего?
— Думаю, уже подняли. Его нигде нет. С утра не появлялся в конюшне. Его и сейчас нет на ипподроме. Люди Бальтазара рыщут по всей Ниневии. Наместник места себе не находит, он только что спрашивал у кравчего, можно ли начинать гонки на колесницах и как отнесется царь к тому, что в них не будет участвовать Нимрод.
Их ложа находилась по правую руку от царской, на один ярус ниже, только ей уступая в роскоши. Вместе с отцом и сыном — глашатаем и министром двора — сидели их жены, дети и некоторые советники.
— Как отнесется? — скривился Шульмубэл. — Чья-то голова, или две, или больше, сегодня полетят с плеч.
— А эти головы не могут оказаться нашими?
Отец не ответил. Он знал, что его эта беда вряд ли коснется, а вот сына может и не миновать, но помочь ничем не мог, а пугать лишний раз не хотел. Тот, впрочем, и сам прекрасно понимал нависшую над ним угрозу.
— Как думаешь, успел наш пропавший друг сделать то, что обещал?
— Неужели тебя это сейчас волнует? — недоуменно посмотрел на сына Шульмубэл.
— Именно это меня и волнует. Потому что если, — Табшар-Ашшур перешел на шепот, — Нимрод все обговорил со своим человеком, то это может избавить нас от неприятностей.
— И каким образом?
— Разве не Аракел больше всех заинтересован в его исчезновении?
— Но доказать это будет сложно. Да и царица не даст его в обиду.
