— Мы не ссорились, — говорит он, — ее даже дома не было, когда я пришел к Крошлевым, сказали, что ушла в Костаневицу.
— Потому-то ты и повесил нос? — подсмеивается она. — Перестань. Не расстраивать же из-за этого свадьбу, не отказываться же от обещания, которое ты дал девушке.
Иван как-то странно усмехается.
— Да ведь расстраиваю свадьбу не я, а Милка, — с горечью говорит он.
— Милка? — удивляется она. — А почему? Что ей в тебе не нравится, или слишком стар для нее? — обеспокоенно спрашивает она.
— Тот, с которым она сговорена, похоже, старше меня, по крайней мере выглядит старше, — отвечает он.
— А она уже сговорена с другим? — негодующе вскипает она.
— Я вам расскажу, все расскажу, я должен рассказать, — глухо говорит Иван. Он задумывается, словно не знает, с чего начать, все так и кипит в нем. Она догадывается, что ему трудно говорить, что ему больно и что в то же время он хочет облегчить себе душу рассказом, потому что не может больше носить в себе все, что накопилось в нем, не может больше утаивать это от нее. И ей так хочется облегчить его муки.
— Это началось еще на Бледе… — Он рассказывает медленно, раздумчиво, ей кажется, с болью в голосе, словно отрывает слова от губ, вырывает из горла. — «Что ты собираешься делать?» — спросила меня Милка. Я не понял, о чем она говорит. «Поженимся, у нас будут дети», — весело ответил я. Что другое мог я ответить там, на Бледе, на берегу этого прекрасного озера? Ведь мы же столковались. Пройдет траур, приготовят все, что нужно для приданого, так мы говорили. И вдруг этот вопрос. Что я собираюсь делать? Но я не встревожился, даже не удивился. О чем-то надо говорить, подумал я. Я и сам с охотой говорил о свадьбе, вроде бы объяснялся ей в любви. Не мог же я без передышки твердить, как я ее люблю, для этого я староват, вам это не кажется? Я хотел навести разговор на то, как мы устроим нашу совместную жизнь, но она заговорила не о том. «Я не о том думала, не о свадьбе, — сказала она. И усмехнулась. — Об этом мы уже договорились. А что ты собираешься делать после свадьбы, мне хотелось бы поговорить с тобой об этом». Теперь ее слова обеспокоили меня, хотя и не слишком. Я думал, она начнет упрекать меня за новшества, которые я вводил на Кнезове. Вообще-то до сих пор это все было скорее на словах, чем на деле, но я уже слышал, что соседи надо мной посмеиваются. Вдруг Милка станет отговаривать меня от этих новшеств, что тогда? — испугался я. Мне хотелось, чтоб она поняла, как необходимо убедить здешних крестьян крестьянствовать и хозяйствовать иначе, чем до сих пор. По-старому теперь нельзя. Не знаю, что я ей говорил. Вскоре я заметил, что она слушает меня вполуха, что мои слова не заинтересовали ее и она только и дожидается, когда я кончу. Поэтому и впрямь кончил, прежде чем высказал все, что хотел. А потом разговор никак не клеился. Если мы и говорили о чем-нибудь, все было не всерьез, теперь нам дела не было ни до погоды, ни до красот Бледа, ни до чего, о чем мы говорили, а думали мы об одном. Милка снова начала. «Я иначе представляла нашу совместную жизнь, — сказала она. — У тебя есть диплом, говорят, была хорошая служба, ты был в партизанах, и у нас нет нужды убиваться здесь, на этом вашем Кнезове. Теперь у вас даже Плешивцы нет, а эта ваша Веселая гора скорее печальная, чем веселая, сказал отец. Если ты останешься, нам придется надрываться как волам, — удрученно сказала ома. — На селе всегда нужно надрываться, работать до пота и до мозолей, как ни хозяйствуй, по-старому или по-новому, — продолжала она. — Одно тебе побьет град, другое уничтожит засуха, а что останется, заберут за налоги, я же это вижу у нас дома, — добавила. — А если ты вернешься в Любляну, нам будет и лучше, и легче, там и мне удастся найти службу, ведь у меня четыре класса гимназии и на машинке умею печатать», — закончила она.
