Память уносит ее назад, в далекое прошлое. Кроме Святой горы, она была в Брезье, в Брезье ездила даже раньше, чем на Святую гору. Туда родители не брали с собой детей или девочек-подростков. А в Брезье она ходила с матерью, когда ей не было пятнадцати. Мать давно обещала взять ее в паломничество. Когда ей было три года, она сильно заболела — какой-то паралич, боялись, не сможет ходить. После года лечения, хлопот и молитв болезнь прошла, и мать несколько лет просила отца, чтобы отпустил их на Брезье, поблагодарить матерь божью за помощь. Помня об обещании, отец не отказывал, только откладывал путешествие — пусть девочка подрастет. С каким нетерпением она ожидала, когда станет достаточно взрослой! Из увиденного в Брезье она помнит только костыли, висевшие на стенах церкви. «Видишь, им всем помогла дева Мария, и они снова стали ходить», — говорила ей мать. Восторженно смотрела она на эти костыли. Как будто среди костылей ей явилась сама божья матерь: В Брезье тогда с ними было человек восемь или десять из их деревни, а домой они возвращались одни, остальные отправились дальше, на Блед. Ой как она хотела, чтобы и они пошли на Блед, но ей не удалось уговорить маму. Может, она боялась отца или у них не было денег, чтобы побывать и на Бледе. Так Блед и остался для нее неосуществленной мечтой. Она уже была замужем и несколько раз предлагала Мартину отправиться на Блед, но Мартин не был ревностным паломником, он и на Святую гору никогда не собрался бы, если б не пришлось везти других. «Что тебе делать на Бледе? — возражал он. — В колокольне на острове есть колокол, в который звонят молодые девушки, чтобы выпросить себе жениха. А у тебя уже есть муж. Не хочешь же ты остаться вдовой и не будешь заранее просить на Бледе другого мужа?» Ох уж этот Мартин! Он был глух к ее просьбам. А Иван на него не похож, вот и в этом паломничестве. Или потом, когда женится, он тоже станет таким? Это правда, только перед свадьбой и есть время для любви, после свадьбы одни тревоги да работа.
— Так вы испечете нам? — Иван отрывает ее от размышлений.
— Мне это сделать нетрудно, — сказала она. — Но думаю, об этом Милка и сама побеспокоится. Это женские заботы. Ты только запасись деньгами, чтобы купить ей на Бледе что-нибудь красивое.
— Вы имеете в виду подарки с паломничества? — усмехнулся Иван.
— Да нет, может, и что другое, — сказала она.
Она и сейчас видит его улыбающееся лицо, солнце в его глазах. Вот и погасло. Теперь она видит его без улыбки и без солнца в глазах. Озабоченным, таким, словно случилась беда.
Все эти дни она сверлила его взглядом, стараясь докопаться до того, что его угнетало, ждала, он что-нибудь скажет, откроется перед ней хоть словечком. Но нет. Она слышала от него только «Добрый вечер» или «Доброе утро». И: «Я больше не буду, не голодный». Поссорились с Милкой? — спрашивала она себя. А ей чего переживать, такое приходит и уходит. Покуда молодые притираются друг к другу, они всегда обо что-нибудь спотыкаются. Слово не конь. Поцелуй и улыбка, и снова все в порядке. Ох, помирились бы они поскорее! И после свадьбы будут ссориться, несчетное число раз, без этого в семье не бывает, но постель все обиды загладит. И дети, которые появятся на свет. И работа. И заботы тоже. Вдвоем их легче переносить, чем одному. Поскорее прошел бы этот нелепый траур. Она не умела объяснить, почему ей кажется, что дело затянулось, почему она так нетерпелива. Чего ей бояться? Вдруг ничего не выйдет и свадьба расстроится? Да, именно этого она и боялась, а хмурое лицо Ивана только усиливало ее тревогу.
С каким нетерпением дожидалась она вечером их возвращения с Бледа. Пойдет Иван к Крошлевым, значит, все хорошо, думала. Если опять будет дуться… Она тоскливо поглядывала на него, разумеется украдкой, чтобы не заметил он ее взглядов. Ей казалось, он что-то обдумывает, не может освободиться от неотвязной мысли. Но какой? Что-нибудь с Милкой или что другое? — спрашивала она себя. День тянулся так долго, как никогда. К вечеру она уже не могла скрывать озабоченного взгляда. Пойдет или нет? Ужинал он без аппетита. После ужина посидел за столом, как обычно. Но обычно он разговаривал с ней, иногда заводил беседу, а в этот раз — молчок, даже слова не вымолвил. Наконец он встал, зашел в свою комнату переодеться и направился по знакомой дороге к нижней деревне, к Крошлю. Слава богу! Вернулся, как всегда, около одиннадцати. Она не заснула, пока не услышала скрипа дверей и его шагов. Все как и прежде. Слава богу, помирились, если между ними что было, сказала она себе и заснула. Но на следующий день лицо Ивана было ничуть не менее хмурым, чем накануне. Было похоже, он по-прежнему что-то обдумывает. Так же скуп был на слова, с трудом находил самые необходимые. Ей казалось, что и работает он неохотно, через силу или слишком торопливо. Может, ему надоело крестьянствовать и это мучает его? — забеспокоилась она.
