«Голышки» — теплое чувство охватило ее. Мерлашка ушла, а ее слова не шли из головы. Они грели ее сердце, как будто она уже нянчила этих голышей, вытирала им мокрые попки. Голышки, голышки, голышки… Ой, как будет хорошо, когда они защебечут в доме, сказала она себе. Только бы поскорей пришел этот час! Иван не сказал ей, когда Крошлевы собираются устраивать свадьбу. Наверно, станут ждать, пока пройдет траур: у Милки умерла сестра, да и после смерти Мартина еще не прошел год. Эти старые обычаи иногда только мешают. Она бы не противилась, если бы Иван и Милка хоть завтра пошли к алтарю. А Крошлевы, наверно, не захотят. Сестра, а что такое сестра? Вот умерла бы мать, — это другое дело, а сестра… Много дней это вертелось у нее в голове.
Ее мучило нетерпение. Теперь она знает почему, а тогда она не умела объяснить, почему ее так угнетало то, что они откладывают свадьбу. Сердце предчувствовало беду. «Поженитесь, а свадьбу можно справить и потом, если уж без нее не обойтись», — надоедала она Ивану. А он только смеялся в ответ. Был беззаботным, как мальчишка, у которого над губой еще и не начал пробиваться пушок, а ведь ему уже перевалило за тридцать.
Память вновь так живо рисует его, словно Иван и правда вошел в комнату и встал перед ней, только был он моложе, чем если бы в самом деле пришел. И лицо не такое, как в последний раз. Видя его помолодевшим, веселым и беззаботным, она готова была слушать его бесконечно. Она слышит даже то, о чем они не говорили, что рождалось только в их мыслях.
— Не с чего нам спешить и сломя голову мчаться к алтарю, — сказал Иван улыбаясь. — Что скажут люди, если мы поженимся, ведь и месяца не прошло, как у нее умерла сестра. Да и подготовить кое-что нужно, Крошлевы не отдадут ее из дому с пустыми руками.
Он встал, и она подумала, что он пойдет туда, куда звало его сердце: дело было вечером. Но Иван снова сел к столу. На лице появилось лукавое выражение, нет, это было не лукавство, по крайней мере не только лукавство, что-то еще светилось на его лице, будто он внезапно вышел с теневой стороны на солнечную. Он слегка дотронулся до ее плеча и сказал:
— Несколько дней можно потратить и на посиделки, на любовь, не так ли, мама?
— Эх, хватит у вас времени и для любви после свадьбы, вы будете вместе всю жизнь, — ответила она.
— После свадьбы будут другие дела, вы же знаете, как это в деревне, — возразил он. — Когда дела так и хватают тебя за руки, а заботы висят на шее, не очень-то поспеваешь думать о любви, чаще всего и не до нее. Вспомните-ка, как было у вас с отцом. Чего угодно было больше, чем любви, правда?
— А вы, дети, просто так появились по божьему веленью, я ведь вас восьмерых родила, — съязвила она.
— Вы считаете, любовь только в том, чтобы иметь детей? — спросил он ее.
— А в чем же?
— Ах, тут много чего, — ответил он. — Вот мы с Милкой еще не думаем об этом… ну, о детях… мы редко бываем наедине, да и вообще… Но мы любим друг друга и выражаем это часто одними только взглядами. А когда я ее целую…
Он не докончил. Губы его снова лукаво дрогнули.
— Ну скажите, сколько раз отец целовал вас после свадьбы? — поддразнил он ее.
Она чувствовала, что у нее горят щеки. Сколько раз Мартин поцеловал ее? Если бы ей удалось вспомнить, она бы могла по пальцам пересчитать эти поцелуи, кроме тех, в постели… но те не считают. Щеки у нее загорелись еще больше. Она не может говорить об этом с собственным сыном, слишком уже старая, она и с Мартином-то не могла бы.
— Посчитаешь, сколько раз поцелуешь Милку, когда поженитесь, — возразила она. И добавила: — Не очень-то тебе будет до любви, не всегда ты ей «добрый вечер» сможешь вымолвить, когда вернешься с Веселой горы или с поля. — Она и не заметила, что заговорила совсем как Иван.
— Я и хотел услышать от вас то, что вы сказали, — засмеялся Иван. — Вот мы с Милкой и должны хоть немного насладиться сейчас, после свадьбы земля и работа так захватят нас — для любви не останется и времени.
Они замолкли, она не знала, что ему ответить. Она сама помогла ему загнать себя в угол. Иван продолжал сидеть за столом. Ей казалось, он хочет сказать еще что-то, будто весь предшествующий разговор был подготовкой к этому.
— В воскресенье мы с Милкой поедем на Блед, — сказал он. — Я думал, вы что-нибудь испечете нам на дорогу. Ведь есть такой обычай, да?
— На Блед? — удивилась она. — А Крошлевы пустят ее с тобой одну?
— А почему бы и нет?
— Не знаю. — Она была в замешательстве. — Раньше никогда не отпускали паломничать парами, а на Святую гору отправлялись на повозках.
