— Прежде чем уехать, Иван действительно отдал внаем часть земли, — продолжает она. — Мерлаковым, с условием, что они станут помогать мне, ухаживать за мной, если заболею, чтобы я не была совсем одинокой. Вот они и обрабатывают ее — для себя и немного для меня. А остальная лежит необработанной, поросла сорняком, я бы не решилась и взглянуть на нее. В прошлом году, когда у меня еще были силы, я кое-что сделала, и на полях тоже, а теперь не могу. Что делается на Веселой горе, со смородиной и грушами, этого я не знаю, туда, наверх, я бы не пошла, даже если бы у меня хватило сил отправиться хоть на Святые горы. Мартин бы в гробу перевернулся, если бы меня еще раз занесло туда. Ты не знаешь, как он сердился на Ивана, что тот взял Веселую гору. А что ему было делать, раз он решил остаться дома. Иван уехал, и мне было не лучше, чем когда мы похоронили Тинче, — продолжает она. Лицо ее искажается болью, как будто она заново переживает те дни. — Я его не осуждала, не упрекала, как я могла это делать, если знала: не может он иначе. Горе не было таким, как со смертью Тинче. Тинче умер, а Иван жив. Я знала: он будет навещать меня, захочет посмотреть, как мои дела, поговорить со мной. Но так пусто и одиноко, как после отъезда Ивана, в доме еще никогда не было. Словно покойника вынесли, говорят люди про такую пустоту. А мне казалось, как будто из дома вынесли десять, двадцать покойников, весь Кнезов род. После смерти Тинче оставался Мартин, ваш отец, когда он умер, вернулся Иван. А после отъезда Ивана — никого. Я была одна, совершенно одна. Ты не знаешь, каково старому человеку, когда он остается совсем один. Тяжело даже тем, кто никогда никого не имел, а мне, родившей восьмерых детей, было в сто, в тысячу раз тяжелее. Я беспрестанно думаю о вас, вспоминаю, как вы цеплялись за мою юбку, как сидели вокруг стола, как кричали наперебой: мама, где это, мама, дай мне то.
Да что я тебе рассказываю, тебе еще не пришло время понимать это. — Она готова рассердиться на самое себя. — Я хотела рассказать тебе про Ивана, а не про себя. Когда он уехал, в деревне было столько разговоров, словно у нас случилось землетрясение. У нас одних. И у других хозяйства остаются брошенными, без хозяина, без рабочих рук. Не знаю, может, люди нам завидовали — мне, Кнезову, Ивану. Со мной не говорили, только иногда кто-нибудь спрашивал, где сочувственно, где со злорадством, что я собираюсь делать с землей. А между собой все перемывали нам косточки; Мерлашка мне говорила, они решили, что Ивана подвели новшества, как будто на собственной шкуре не почувствовали, что крестьянина подводит все и всегда, весной и летом — когда покупает купорос и все прочее, осенью и зимой — когда продает вино. По правде говоря, крестьянин все время должен быть начеку, чтобы его что-нибудь не подвело, я видела это и дома, и у Мартина, и у других в деревне. С тех пор как я тут, у двух соседей продали землю. Но раньше крестьянину неоткуда было ждать помощи и некуда было податься, а сейчас его так и зазывают в города, на фабрики. Там работают по восемь часов в день, имеют то, имеют ее, а в деревне из-за сущей чепухи убиваешься день и ночь. Как же тут не выбрать жизнь полегче и получше? Может быть, и Ивана сманила в Любляну эта легкая жизнь. Не знаю, не могу сказать. Знаю только: парень пытался сделать все, чтобы удержаться на Кнезове, и все-таки сломался. Может, было бы иначе, если бы он женился, без хозяйки он и впрямь не мог крестьянствовать. Мерлашка мне который раз говорит: «Были бы у Ивана дети, они бы привязали его к земле». Бог знает, как было бы. Женись он на Милке, она бы, наверно, уговорила его бросить все и уехать в город. А может быть, дети и ее привязали бы к земле. И она бы тянула лямку, пока могла, значит, до смерти.
Умолкает. Она все сказала, всю свою боль открыла. Кто знает, сколько еще она будет говорить о ней. Но избавиться от нее никогда не сможет, даже если будет рассказывать еще тысячу раз, если ночь за ночью будет бередить ее, размышляя о прошлом. До смерти это будет, а может, и после смерти, как у Мартина.
Едва она помянула его в мыслях, тут же слышит голос:
— Если бы Иван был таким, как ты говорила, если бы и впрямь любил землю, он тянул бы лямку до смерти. Мы, Кнезовы, всегда тянули ее до самой своей смерти, крестьянин не может иначе. А Иван не был крестьянином, не был Кнезовым.
