Внезапно? Нет, я ведь ожидала, что он скажет мне что-то, что поразит меня, я видела это по его лицу. Но такого я не ожидала, скорее свою смерть, чем это. Ведь он же по-прежнему надрывался в хозяйстве. Правда, за последний год продал несколько серых коров, но я думала, потому, что у нас не очень ладно было с молоком, а на мясо, говорят, лучше разводить белых коров, от них приплод больше. Он хочет поменять породу, сказала я себе. Решил ли он бросить землю уже тогда, когда начал продавать скотину, я не знаю, как не знаю и того, сколько времени в нем все это готовилось. Но по мне ударило точно гром средь ясного неба. Я мгновенно поняла, что это значит: он решил бросить землю. Мне стало так больно, будто внутри у меня что-то оборвалось. Иисусе, только не это, Иван, только не это, так и просилось на язык. Я готова была стать перед ним на колени и умолять его, как господа бога. Но когда я увидела его лицо, скорбное, усталое, испитое, сразу постаревшее — так мне показалось — на пятнадцать, на двадцать лет, я не смогла его умолять. Мне стало жалко мальчика. «Я знаю, что не можешь», — тихо сказала я ему. «Я давно собирался сказать вам это, но не мог, не мог, боялся». «Ох, меня не надо бояться», — ответила я. Он посмотрел на меня и глухо сказал: «Ведь я не только вас боялся». «А кого же еще, людей?» — спросила я. Он махнул рукой. «Какое мне дело до людей? Я боялся… всего, не знаю, как вам сказать. Мне было страшно из-за вас, — сказал он немного погодя. — Я знал, что это будет для вас ударом, что вам будет тяжело перенести это. Но дело не только в этом, — добавил он. — Мне самому было трудно решиться», — резко отрубил он, как будто больше не хотел говорить об этом.
— Мы погрузились в молчание и долго не могли выбраться из него, — продолжает рассказывать она. — Иван наливал себе и пил. Опустошив одну бутылку, шел за другой. Он сидел за столом, пил и ни разу не взглянул на меня. А я все посматривала на него, не смотрела, а только посматривала, Я сидела на другом конце стола. Когда я села, и сама не знаю; ведь когда он сказал мне это… что больше не может, я что-то делала в кухне, была возле плиты и шкафа. Может быть, ноги перестали держать меня, и потому я села. Помню, озноб бил меня, пока я сидела за столом, хотя в кухне не было холодно — ведь я целый день топила плиту, она и во время нашего разговора топилась.
«А как с землей, ты продашь ее?» — через некоторое время спросила я. «Как это продам, она же не моя», — возразил от, даже не поглядев на меня. «Она переписана на тебя, ты хозяин», — сказала я. «Нет, хозяин тот, кто живет на земле, в этом доме, а я собираюсь обратно в Любляну». Я не знала, что на это ответить, и мы снова погрузились в молчание. На этот раз Иван заговорил первым. «Мне очень плохо из-за вас, — сказал он. — Как вы останетесь одна на старости лет? — вздохнул он. — Если бы вы согласились приехать ко мне, у меня бы камень с души упал, но я боюсь, вы не захотите», — промолвил он. «Не захочу, я уже говорила тебе, — сказала я и повторила: — Отсюда меня только вынесут». Он вздохнул, но ничего не сказал.
«А с землей надо что-то сделать», — сказала я после довольно продолжительной паузы. «Я же сказал, больше я не хозяин, — ответил он. — Хозяином станет тот, кто будет здесь жить, — заявил он. — Значит, вы, — заключил он. — Если хотите, мы снова перепишем землю на вас», — предложил он. «Нечего нам кидать на ветер деньги из-за этих бумаг, — ответила ему я. — Дело не в том, на кого она записана, дело в том, кто будет работать, я-то ведь старая, — возразила я. — А что будет с землею, когда меня не станет?» — спросила я его. «Не знаю, — сказал он. — Может, возьмет кто-нибудь из Ленкиных сыновей», — предположил он. Видишь, Иван тоже думал о твоих мальчишках, как когда-то Мартин. Ты ведь помнишь тот разговор после смерти Тинче?
— Ох эти мои мальчишки! — отвечает Ленка. — Я думаю, ни один из них не останется здесь, даже если бы его приковали цепями. Они не привыкли к такой жизни. Продадим, когда вас не будет, вот и все.
— Продадите, если кто-нибудь купит, — горько усмехается она Ленкиным словам. — Иван предлагал отдать землю внаем, но я ему сказала: — Кто захочет взять ее внаем? Даже если мы будем за это платить, все равно никто не возьмет. Кому охота обрабатывать землю? Кусты да сорняки возьмут ее внаем.
