Вот так и проходили наши дни. Иван налегал на работу и раздумывал, что бы еще переменить на Кнезове и облегчить ход телеги. Воевал с налогами, непогодой и нуждой. А я была вроде бы в стороне от всего, но не сидела сложа руки, нет, хотя почти все основные заботы лежали на Иване. Как-нибудь вывезет, парень он рассудительный, думала я. За всем этим я позабыла, что у него могут быть свои трудности, не только те, что связаны с хозяйством, я позабыла, что когда-то он был другим, веселым, умел ввернуть в разговор шутку. Я уже не раздумывала о том, счастлив он или нет. Лишь бы работал, тащил на себе воз, а остальное… Я только об этом и думала, о земле. Я уж тебе сказала, я набралась этого от Мартина. Но только уже после его смерти. Раньше я не была такой. На первом месте для меня были вы, потом Мартин, ваш отец, и только потом — земля. Сколько я ругалась с Мартином из-за того, что он подгонял вас! А теперь и сама: лишь бы парень работал, лишь бы тащил на себе воз. О том, каково ему тащить, я думала не больно, а о том, что́ он при этом чувствует, — и того меньше. Поэтому я и не заметила, как он стал отчаиваться, не заметила, что его держит на Кнезове только упрямство. Не сдамся, даже если сами черти встанут мне поперек дороги, сказал он после разрыва с Милкой, когда я спросила, не вернется ли он в Любляну. Он повторил это еще, когда у нас описали имущество, а больше не повторял. Его упрямство тоже пошло на убыль.
Она снова видит его лицо таким, каким видела изо дня в день. Но тогда она не заметила на нем ничего, кроме легкого облачка тени, а сейчас она отчетливо видит, как оно менялось. Вначале упрямое, совсем как у Мартина. Странно, гимназистом и позже, когда приезжал домой на похороны, он был очень мало похож на Мартина, а в душе — совсем иной, два совершенно разных человека, так можно было сказать. А потом он все больше и больше стал походить на отца. Может, земля делала его похожим? А был бы Мартин другим, если бы не пахал землю, а жил в городе? Бог его знает, в чем дело. Она знает только, что Иван совсем переменился, когда земля привязала его к себе. Он готов был, если понадобится, драться за нее с целым светом. Как Мартин, который тем и довел себя до смерти. Но потом лицо Ивана уже не было таким. Она мысленно возвращается в те дни и видит в нем покорность. Чему быть, того не миновать. Тогда она не заметила этой перемены в его лице, а теперь видит ее совсем ясно: два лица — вначале упрямое, потом покорное. Если бы она тогда заметила эту перемену, случившееся не ударило бы по ней так неожиданно.
— А потом он сам сдался, — продолжает она. — Тот вечер, когда он признался мне, я не позабуду никогда, даже если проживу еще сто лет. И его слов, нашего с ним разговора. Он во мне сидит. Могу без труда повторить тебе все, что мы сказали тогда друг другу.
Она молчит, блуждая по комнате отсутствующим взглядом, лицо застыло, мысленно она снова вернулась в тот вечер.
— После ужина он, как всегда, остался посидеть в кухне. Мы были одни. Мерлашка, которая и зимой приходила к нам помогать по хозяйству — тогда стояла зима, — в тот вечер ушла рано. Иван принес себе вина и наливал стакан за стаканом. Надо тебе сказать, что последнее время он пил больше, чем обычно. Раньше пил только по необходимости, если хотел пить или устал, а последние месяцы стал выпивать, не могу сказать, что бывал пьяным, а так, под хмельком. По одному этому я могла бы заключить, что с ним творится неладное. Но я не думала об этом, не беспокоилась, не боялась, что он станет пьяницей. И в тот вечер меня не очень заботило, что он слишком часто подливает себе. Пусть побалуется, ведь он заслужил, думала я. Нет-нет, я поглядывала на него, и стал он мне казаться вроде бы другим. В лице было что-то тревожное, будто он решился поделиться со мной чем-то очень важным, но боится. Вскоре обнаружилось, что так и есть.
— Мама, я больше не могу, — внезапно сказал он.
