Урожай и правда был богатый. Они наполнили всю посуду, а несколько рядов еще остались необобранными. Это ей рассказала Мерлашка. Из Ивана она не могла вытянуть ни слова. Он был такой, словно они вернулись с пустыми кадками — нахмуренный, молчаливый, ровно облачное небо. Его плохое настроение передалось и другим. Она приготовила вкусный ужин, Иван принес вина, каждый пил, сколько хотел, да и он сам пил больше обычного, но хорошего настроения нет как нет. Никому даже в голову не пришло запеть, как это полагается после сбора урожая, даже смеялись и то редко. Вскоре попрощались, тихо, невесело, словно при покойнике. Иван своим хмурым видом испортил всем настроение.
Сколько времени стояли эти кадки под стрехой? Может быть, неделю, а может, и больше. На следующий день после сбора урожая Иван поехал в Любляну, сообщить, что смородина собрана, пусть за ней приезжают. Вернулся он еще более мрачным, чем уехал. Она не решилась спросить, что ему удалось сделать в Любляне и когда приедут за смородиной. Только на другой день ей удалось выпытать у него, что из продажи ничего не выйдет, покупать урожай отказываются, дескать, смородина везде уродилась так же хорошо, как у них, поэтому в городе не знают, куда ее девать, на некоторое время фабрика прекратила закупки. Кадки со смородиной по-прежнему стояли под стрехой. Она боялась на них смотреть, если можно было, обходила бы их за версту. Но ей приходилось проходить мимо них по десять, двадцать раз в день, шла ли во двор, в хлев или в сад, — ведь возле дома всегда полно работы. Вот теперь и сиди со своей смородиной, этой проклятой смородиной, втихомолку сердилась она. Разумеется, Ивану она ничего не решалась сказать, упрекнуть его, укорить, достаточно он наслышался от соседей. «Думал, что разбогатеет с этой смородиной, вот и разбогател. Миллионером станет, если и дальше будет так продавать», — говорили они между собой. А Ивану: «Ведь мы тебя предупреждали! Не хотел нас слушать, вот и доигрался». С каким злорадством смотрели они на эти кадки, когда проходили мимо дома. И ей казалось, они никогда, не проходили так часто, как в те дни. Она проклинала кадки, проклинала смородину.
Слава богу, все-таки он продал. Хотя бы из-за соседей, больше не будут чесать языки. А когда же он продал, что она ничего не знает? Ей кажется, утром кадки еще стояли под навесом.
— Говоришь, продал смородину, а кадки еще стоят там, — нерешительно говорит она ему. Боится неприятным словом согнать солнце с его лица.
— А я и кадки продал, мама, все продал, — весело отвечает он.
