Иваново лицо еще больше меняется, солнце на нем гаснет, взгляд становится отсутствующим, морщины ложатся глубокими бороздами. Он такой, каким был тогда, когда сказал: «Мама, я больше не мог», а она ответила ему: «Знаю, что не мог». Но когда же это было, если он еще здесь, перед этим пятнистым морем, и рассказывает ей, что он все продал? Или ей и впрямь это снится? А как же то, что он уехал, ей тоже приснилось или это правда? Что же ей приснилось и что — правда?
— Ведь ты же не продал, — говорит она тихо, без сил, как говорит человек после тяжелой болезни.
— Смородину? — горько усмехается Иван, — Конечно, нет, вы же видели, что мы с ней сделали.
Несколько недель кадки стояли под навесом — для насмешек соседей и всех односельчан. «Мы же ему говорили, чтоб не сажал смородину. Вот теперь и сидит с ней. Чувствуете, как воняет?»
Вначале не воняло и он смог бы продать хорошие ягоды, если бы кто-нибудь приехал за ними. Иван еще не до конца потерял надежду. Он ждал, выходил на порог посмотреть и послушать, если видел на дороге грузовик или слышал шум мотора. Но надеялся напрасно, за ягодой никто не приезжал. От смородины стало пахнуть кислятиной.
— Если ты в скором времени ничего не сделаешь с этой смородиной, она у тебя сгниет, — сказала Мерлашка.
— А что я с ней сделаю? — спросил Иван.
— Перегони на водку, — посоветовала она.
— На водку? Вы думаете, из смородины получится хорошая водка? А какой у нее будет вкус?
— Не знаю. Я этой черной смородины раньше даже не видела, у тебя — первый раз. Красную, ту знала, из нее хорошей водки не получится, а про эту не знаю. Может, из нее и получится что-нибудь приличное, ведь водку гонят даже из бузины, а у бузины тоже есть свой запах и свой особый вкус.
— Некогда мне гнать водку, когда везде столько дела, коровы и те будут надо мной смеяться, если я среди лета примусь варить водку, — сказал Иван.
— Не обязательно варить водку сейчас. Намочи ягоды и заделай их глиной, а сваришь, когда сможешь, — посоветовала Мерлашка.
— Пожалуй, так и сделаю, — сказал Иван.
Кадки стояли под навесом незаделанные, такие, какими их привезли с Веселой горы. Кисловатый запах становился все сильнее, через некоторое время от ягод уже не только тянуло, а прямо воняло кислым. Кнезовка затыкала нос, когда проходила мимо.
— Задохнемся от этой вони, — сказала она.
— Ну и пусть задохнемся, — сердито ответил ей Иван.
Через несколько дней они с Мерлаком откатили кадки к навозной куче и покидали смородину на навоз. Сделали они это вечером, чтобы их не видел никто из соседей.
— А через год то же самое будет с грушами, — с горькой усмешкой сказал Мерлаку Иван.
— С грушами то же? — застонала Кнезовка. Ей было так больно, что она едва сдерживала слезы.
— А потом и с картошкой, яблоками, молоком, — со всем, чего не сможем съесть сами, — еще более горько усмехнулся Иван.
