— Ведь ты и Кнезово не продал, правда, не продал? — сокрушенно и настойчиво выспрашивает она, хотя знает, что все это только дурной сон.
Иван не отвечает ей.
— Идите домой, мама, — говорит он.
И правда пора домой. Домой, домой, домой. Зачем ей море? На Блед она хотела, а не на море. Мартин не позволил ей поехать на Блед, а Иван туда не желает. Из-за Милки не желает. Там она сказала ему, что хочет в город, а не на Кнезово. Да какую девушку интересует земля? Никакую. А вот она не может жить без Кнезова. На несколько часов уйдет из дому, и прямо как больная: домой, домой, домой.
Она поворачивается, чтобы вернуться в машину. Но машины нигде нет. Может, кто украл ее, пока они смотрели на море, на эти пятна?
— А где же наша машина? — удивленно спрашивает она.
— Какая машина? — Иван тоже удивлен.
— Ну та, на которой мы приехали.
— Мы приехали не на машине, а на автобусе.
— Ты же сказал, что купил машину.
— Машину? — с горечью усмехается Иван. — Да продай я все Кнезово, не смог бы купить машину. Для нас существует только автобус, а скоро и на него денег не будет.
Он сказал это с такой болью, что ей до глубины души стало жаль его. Несколько мгновений она не сводит глаз с его измученного лица, потом изумленно оглядывается вокруг.
— Но ведь и автобуса нет, нигде нет, — испуганно говорит она.
— Уехал дальше, — поясняет он.
— А как же мы доберемся домой? — озабоченно спрашивает она.
— Доберетесь пешком, это недалеко, — отвечает он. — Эти белые пятна — не море, это действительно снег, последние глыбы снега. С лугов и нив снег уже сошел, а на ваших Горьянцах его немного осталось. Мы и правда недалеко, пойдете сразу, через час будете дома.
— А ты? Разве ты не пойдешь домой? — спрашивает она дрожащим голосом.
— Я не могу, я никуда не могу, — тихо отвечает он.
— Почему не можешь? Ты заболел?
Она снова смотрит на его лицо. Он действительно похож на больного, на очень больного. Иисусе, этого еще не хватало.
— Я понесу тебя, если ты не можешь идти, — говорит она. — До дома-то я тебя донесу, ты же говоришь, это недалеко.
— Нет, мама, нет, — испуганно возражает Иван. — Я не заслуживаю вашей любви и ваших забот. Идите одна. Идите поскорее, чтобы Кнезово не было таким одиноким.
— Без тебя я никуда не пойду, — решительно отвечает она.
— Я больше не могу, мама, поверьте мне, не могу, — говорит он безнадежным топом.
— Знаю, что не можешь, — тихо отвечает она.
И вот она смотрит ему вслед, когда он, сломленный и несчастный, спускается по тропинке, ведущей в нижнюю деревню. Сама она стоит на пороге и не сводит с него взгляда до тех пор, пока он окончательно не скрывается из виду. Ей хочется позвать его, чтоб он вернулся. Она открывает рот, но не может выдавить из себя ни звука. Осталась одна, совсем одна. Мрак обступает ее, густой, непроницаемый мрак.
Когда она вновь открывает глаза и удивленно озирается вокруг, понимает, что лежит в своей комнате, в своей постели.
Я спала, догадывается она. Но тело не кажется ей отдохнувшим, каким должно было быть после крепкого сна, тяжелая усталость разливается по нему, она чувствует ее каждой клеточкой; больше всего утомлены глаза. Они снова закрываются. Так бы все и дремала или спала. Только бы Мерлашка не разбудила ее слишком рано, для нее полезнее всего, когда вокруг тихо и спокойно.
Дремлет. Потом она слышит из кухни какой-то шум. Неужели Мерлашка и впрямь начала свою возню? Ведь еще темно. Какой-то разговор доносится до нее. С кем это баба разговаривает? Кто мог прийти в такое раннее время? Сюда и днем-то заходят редко. Кто еще помнит о Кнезовке, об этой старой усталой крестьянке? Все позабыли о ней, даже Иван и Ленка.
Ленка! Может быть, это Ленка, рождается у нее догадка. Ведь она была здесь. Я разговаривала с ней, рассказывала про Ивана. А потом она вдруг исчезла, бог знает куда. Мерлашка бы сказала, что мне приснилось, а сама разговаривает с ней.
Стукнула ручка двери, заскрипели петли. Ей кажется, она видит, как медленно открывается дверь. Потом слышит шаги, даже не шаги, а скрип рассохшихся половиц. Скорее всего, Ленка боится разбудить ее, поэтому и ступает так легонько, на цыпочках. Именно поэтому она и знает, что это Ленка, а не Мерлашка. Та всегда так врывается в комнату, что доски громыхают у нее под ногами. Уж сколько раз Кнезовка хотела попросить ее, чтобы она ступала полегче, а то ее шаги бьют по голове, как палка. Но всегда прикусывала язык, боялась, что та обидится.
Она не хочет притворяться, будто спит, по правде говоря, глаза ее сами открываются, а на губах появляется легкая улыбка.
— Ленка! А я думала, ты уже уехала.
