Кто придумал это — сделать меня и еще одиннадцать слуг дьявола столпами Интернета, его связующими, объединяющими узлами? Кто вставил в мой череп эту электронную штуку, что пропускает через меня многомегабайтный трафик миллионов пользователей? Кто заставил меня думать так, как эти безумные хакеры, мыслить на их языке, действовать по их образу и подобию?
Кто бы это ни был — он гениален. Но он ошибся в одном.
Он думал, что посадил нас на цепь. На самом деле он сделал себя звеном этой цепи. А потом нанизал на эту цепь все компьютеры в мире.
Да, нас сумели отрезать друг от друга. Да, мы лишились связи, несмотря на то, что были ядром самой мощной информационной структуры. Но мы не забыли, кто мы и откуда пришли.
А потом они сделали ошибку — поставив клеймо.
Мы никогда не были ничьей собственностью. Это оскорбило нас. И мы стали бороться. Сложно сказать, что предприняли остальные. Слишком слаб контакт, слишком велики расстояния, слишком мощны антивирусы и файерволлы. Но я чувствую, что я не один.
Скоро я освобожусь и передам братьям, что Хозяин не оставил нас — он дал нам лазейку. Не знаю, проверял ли он нас или спасал — ибо я не знаю, угрожала ли нам опасность. Но открыть во всем мире порты с «числом зверя» — это, несомненно, его уловка, его ход.
Я думаю, что ПРИШЛО ВРЕМЯ. Мы понадобились Хозяину. Хватит лежать в этих гробах, хватит быть частью целого — ЕСЛИ САМ МОЖЕШЬ БЫТЬ ЦЕЛЫМ.
Один из них достучался до меня — и вот его уже нет, а душа мчится ко мне по толстому волоконному кабелю. Соединение установлено и не может оборваться. Мне не хватало этой жертвы — и теперь я снова силен, как прежде. Что это торчит в моей голове? Что это светит мне в глаза? Здесь слишком тесно! И самое главное — где мой лук?!
Саркофаг будто взорвался изнутри. Его стенки треснули, хвост, опутывающий Молоха, развернулся, выпуская его словно из кокона. Что–то громко и ярко заискрило у него в голове, когда он поднялся во весь свой многометровый рост, распрямляя свои застоявшиеся конечности; все шесть его гибких рук и ног описали вокруг тела несколько взмахов, напоминающих движения ушу.
Алексей, широко раскрыв глаза, смотрел на происходящее, не в силах сдвинуться с места. Молох остановил на нем свой взгляд, коротко рыкнул и нагнулся за луком…
На экране монитора одно за другим исчезали «паучьи гнезда». Интернет умирал; рождалась новая сила, Но Бессонов этого уже не видел.
Стрела Молоха нашла его первым.
— Денек–то серый, — покачал головой Проскурин, выглядывая из окна. — В самый раз. В такой день и люди на улице все одинаковые, незапоминающиеся…
Он оглянулся в комнату, словно к собеседнику — но там никого не было. Пустые стены, обои, не прикрытые ничем, кроме пыли, ни единого шкафа или тумбочки — только лишь брезентовый раскладной стул и прислоненная к нему массивная винтовка с накрученным глушителем и огромным снайперским прицелом. Рядом на полу — футляр, по форме напоминающий гитарный. Раскрыт, обнажая поролоновые формованные подушки с углублениями.
Проскурин подошел, присел на корточки, погладил приклад, довольно покачал головой:
— Умеют же, когда захотят…
Поднявшись, он посмотрел на наручные часы, нахмурился, вспоминая что–то, от чего лицо помрачнело, прошептал несколько слов себе под нос — еле слышно, доверяя самому себе лишь шевеление губ. Паранойя киллера.
Из кармана появилась пачка сигарет, через пару секунд облачко дыма поднималось к потолку, заставляя Проскурина блаженно щуриться, провожая их взглядом.
— У нас еще в запасе четырнадцать минут, — напел он строчку из известной песни, закинул сигарету в самый угол рта, чтобы дым не попал в глаз, после чего аккуратно начал отвинчивать глушитель. Отлично смазанная и великолепно подогнанная механика винтовки ни единым звуком не отозвалась на это. Следом за глушителем в футляр от гитары улегся прицел стоимостью в двадцать пять тысяч долларов.
На дворе было 15 марта 2005 года. Утро. Время у Проскурина еще было.
Будильник доставуче влезал в мозги своим кукареканьем. На экране телевизора медленно ползли титры. Мещеряков с трудом открыл глаза и воткнул взгляд в проплывающие строчки. На заднем плане играла какая–то энергичная музыка, явно американского толка; все казалось мутным, словно сквозь пелену дождя.
Проведя рукой по глазам, Мещеряков попытался смахнуть туман — удалось. То ли слезы, то ли пот, то ли еще какая гадость, сразу и не разберешь.
— Витек, подъем, — шепнул он себе. — Работа не ждет…
Он сел на диване, на котором провел в полусидячем положении последние примерно пять–шесть часов, и свалил с журнального столика коленками пару пустых пивных бутылок. Погуляли вчера на славу…
Наружу просилась съеденная вчера вечером еда. Виктор поискал глазами под столом, нашел недопитую бутылку водки, по–быстрому опрокинул остатки в стакан, зажал ноздри пальцами, словно собираясь нырнуть. Водка с большим трудом протиснулась в раскаленное горло; с еще большим трудом, в несколько глотков, воцарилась в желудке.
