Нельзя сказать, что жизнь его радовала. Жить среди мертвых — кому такое будет по душе? Временами, сидя за столом в своем домике за очередной бутылкой какой–нибудь дешевой настойки, он вспоминал те дни, когда был независим, молод, полон сил — и пьяные слезы расшатывали его душу, вырывая из глубин сознания радужные воспоминания, смешанные с воем собак за окном.
Вот и сейчас — двигаясь по маршруту, который, как он знал, был кратчайшим для его нужд, он тоскливо вспоминал прошлое, вытесненное из его жизни траурной музыкой, пьяными толпами и жестяными венками, обмотанными черными лентами. Спирт, еще несколько минут назад вытеснивший половину подобных воспоминаний из головы, внезапно испаряется, мозги просят еще.
На могильной плите он видит полную рюмку прозрачной белой жидкости, блюдце с печеньем, конфетами; ветер потихоньку ворошит твердые листья искусственных цветов. Шаг непроизвольно ускоряется, тележка стукается об ограду и выскальзывает у него из рук, но он не замечает этого; калитка жалобно скрипит, впуская его на огороженную территорию, рюмка сама взлетает вверх, к трясущимся губам, после чего содержимое её исчезает в глотке. Аккуратно вытерев губы, он поднимает блюдце, жадно хватает печенье и, разбрасывая вокруг себя огромные крошки, перемалывает его наполовину выпавшими зубами.
Через пару минут наступает очередная пора благоденствия. Водка вступает в свои законные права. Сторож опускается прямо на могильную плиту, несмотря на то, что ярдом стоит скамейка — у него просто нет ни малейшего желания сделать еще пару шагов. Конфетные фантики разлетаются от налетевшего ветра; он благостно улыбается своим мыслям…
Внезапно что–то выводит его из состояния равновесия с самим собой. Какой–то звук, который кажется одновременно привычным, и каким–то неправильным. Через минуту он понимает всю неправильность — этого звука в такое время дня здесь обычно не бывает.
Звук удара лопаты о камень.
Он поднимает брови в немом вопросе, потом начинает вертеть головой в надежде увидеть, откуда же доносится столь непонятный звук.
Безрезультатно. Отсюда не видно. С трех сторон кладбище закрыто маленькими, но уж очень зелеными березами, на которые в последнее время пошла мода — саженцы запихивали почти к каждой могиле. С четвертой стороны был виден его домик, до которого было почти полкилометра.
Он понимает, что надо прямо сейчас встать и выяснить, кто это в его владениях орудует лопатой в столь неподходящее время — да и по какому праву он это делает. Однако ноги отказываются его слушать — он пытается подняться, падает, вновь встает и снова приходится упасть прямо на плиту.
Снова клацанье лопаты.
— У–у… — в бессильной пьяной злобе воет сторож. — Убью…
И в этот момент до его ушей ветер доносит чей–то голос. Оттуда, откуда слышится неприятный, противоестественный звук.
Человек напевает песню. Что–то про розы.
Потом его мозги, затуманенные алкоголем, наконец–то выдают ему точное направление на звук.
Там были похороны. Сегодня. Полтора часа назад. Тот самый восьмой сектор, в который он побоялся направиться сразу же по окончании процессии.
— Сейчас… — шепчет о себе под нос. — Только встану… Где тележка?
Он оглядывается мутными глазами по сторонам, видит свою годами проверенную тележку, ползет в её сторону на четвереньках, и только вцепившись в нее, находит силы подняться в полный рост. Кто кого катит, непонятно.
Звук служит ему ориентиром и одновременно стимулом. Лопата звякает с завидным постоянством.
Но выводит его из себя именно песня.
Что–то про розы…
Казаков налегал на лопату, стараясь успеть в то время, что ему было отведено. Земля постепенно перемещалась с холмика в кучу рядом; скоро стало видно, что Казаков точно вышел на контуры ямы и начал погружаться в нее. Работа была достаточно тяжелой; облегчало её лишь то, что земля, перепаханная руками трех копачей, была похожа на пух, в котором периодически встречались камни. Грунт был на редкость мягким, песчаник с небольшой примесью чего–то, напоминающего щебень.
Не очень быстро, но на редкость регулярно, как заведенный, Казаков махал черенком по принципу «Бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай». И как–то незаметно он втянулся в процесс на таком уровне, что перестал замечать сам факт труда и погрузился в мысли о Мишке Лукашенко, лежащем сейчас внизу, у него под ногами.
Мишка с детства — они дружили с Казаковым лет с пяти — был расположен к всякого рода пакостям и черному юмору; учителя на протяжении десяти лет его учебы в школе плакали навзрыд, пожиная плоды его упражнений в издевательствах. Кнопки, подложенные на стулья, платья, измазанные мелом, «липовые» звонки с урока, стрельба из рогаток и прочая школьная фигня были только стартовой площадкой для подрастающего мини–террориста. Драться он не умел, и поэтому все свое «западло» никогда не связывал с грубой силой, блистая интеллектом совсем не там, где это было необходимо по школьной программе.
