Слова идут прямо поверх печатного текста, правда, при желании его можно разобрать, но стоит ли он того, чтобы читать именно про Облонских? Кажется, что информация насчет Терещенко и Кацмана гораздо интереснее. Стоит полистать книгу дальше — и там можно встретить тоже самое, меняются лишь фамилии, сектора, некие особенности типа деревьев, цветов, каких–то железок…
А теперь попробуйте свести все воедино — маленький захламленный домик с идеально чистыми стеклами, бинокль на подоконнике, некое подобие амбарной книги поверх строк великого писателя… Не нужно глубоко копать — истина лежит на поверхности.
Представьте себе следующую картину. Человек, являющийся хозяином этого жилища, сидит за столом, тяжело опустив руку на бутылку водки, ощущая её горлышко и изменяющуюся тяжесть; вторая ладонь накрыла стакан, на дне которого плещется немного «огненной воды»; глаза пусты и одиноки. Рот слегка полуоткрыт, тонкая ниточка слюны свисает до поверхности стола; он кривит рот в непонятной гримасе, шумно выдыхает, снимая ладонь с посудины и опрокидывая водку в себя.
Морщины взрывают его лицо широкой сетью, спирт будоражит внутренности и заставляет закипать разум. Он резко опускает обе ладони на стол, ударяя ими по обе стороны от бутылки. Внезапно с улицы раздается звук, заставляющий его вздрогнуть — но не от страха, а от нетерпения. Этот звук он ждет каждый раз на протяжении последних семи или восьми лет — единожды сбившись со счета, он уже не помнит, сколько времени проведено здесь.
Ноги с трудом поднимают его из–за стола. Он идет к шкафу с книгами, шаркая по полу, как старик, хотя на вид ему еще далеко до человека немощного и больного. Руки опираются на обе стороны созданного им прохода, раскачивая тело; он что–то бубнит себе под нос, слова плохо различимы, лишь общий фон может донестись до стороннего наблюдателя. Возле шкафа он останавливается на несколько секунд, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями. Мутные глаза, в которых отчетливо виден уровень принятой жидкости, внимательно осматривают полки, словно забыв, за чем именно он пришел.
Вот она — «Анна Каренина». Почему–то он засунул её в этот раз достаточно высоко, приходится подниматься на цыпочки и тянуться, тянуться… Книга, потревоженная слабыми от алкоголя пальцами, падает ему на голову. Он чертыхается, не успевая прикрыть макушку руками, получает ощутимый удар, книга падает на пол — его движения замедленны и пародийны, он явно неуклюж в своем теперешнем положении.
Приходится нагибаться, книга пару раз выскальзывает из его рук, он вновь выражает свое недовольство — на этот раз потише, но поувереннее. Наконец, она у него в руках.
С ней вместе он подходит к Алсу. Усатая девушка смотрит куда–то мимо него в сторону окна. Он криво усмехается ей, после чего спрашивает, какое сегодня число. Судя по всему, молчание Алсу его не устраивает, он прищуривает глаза, глядя в календарь, потом проводит по нему пальцем и по одному ему понятному признаку вспоминает, что на дворе девятнадцатое августа.
— Смотрим, смотрим… — шепчет он себе под нос, уткнувшись пальцем в август и медленно подводя взгляд к зеленому кружочку, в центре которого стоит цифра «19». — Страница шестьдесят восьмая…
И он аккуратно открывает книгу на шестьдесят восьмой странице, плотоядно облизываясь.
— Мичурин, одиннадцатый сектор… Помню, как же… Панов, шестой сектор… Тоже помню… Стоит глянуть, что на улице…
Не закрывая книги, он подходит к окну и поднимает бинокль. Вместе с книгой это делать неудобно, он переворачивает её обложкой вверх, кладет на подоконник. Бинокль прилипает к глазам.
Вначале ничего не происходит. Он просто водит головой из стороны в сторону, пытаясь найти источник звука, который пока никуда не исчез. Наконец, взгляд застывает. Он увидел.
По каким–то ему одному известным признакам он шепчет: «Сектор восемь… Или девять. Нет, все–таки восемь…» Смотрит, не отрываясь, минут пятнадцать проходит в полной тишине, звук, который насторожил его постепенно стихает, вместо него слышится шум отъезжающей машины, накладывающийся на людской гомон.
Бинокль и книга вновь меняются местами; человек просматривает страницу снова и снова, после чего решительно захлопывает «Анну Каренину» и направляется к двери.
— Что–то кушать хочется, — ухмыляется он, прихватывая у самого выхода матерчатую сумку, залатанную в нескольких местах. Дверь громко скрипит, выпуская его наружу.
На улице тепло и свежо. Ветерок приятно обдувает щеки, под ногами тихо потрескивают доски крыльца. На двери за его спиной — вывеска.
«ОАО ВАЛЬКИРИЯ. Ритуальные услуги».
Он — кладбищенский сторож. Сегодня он опять не уснет голодным. В восьмом секторе — свежая могила. А это значит — немного закуски и пара рюмок водки. Но самое главное — цветы. Завтра утром придет Макарыч, купит все букеты по дешевке.
Надо было поторопиться — все–таки восьмой сектор был достаточно далеко. И еще сегодня годовщины у семи человек в разных секторах. Стоит обежать и их — вдруг родственники заскочат. Если помнят, конечно. В последнее время что–то стали забывать.
