Тихий шелест. Едва различимый звук, похожий на шуршание. Он возникает редко, раз в десять–пятнадцать минут; но он раздвигает тишину и мрак на несколько мгновений, давая понять — здесь что–то происходит. Что–то таинственное, загадочное, непознанное. Серебристая нить ждет. Она лежит совершенно неподвижно, ибо здесь нет движения — здесь полный покой и вечное постоянство.
Тележка грустно поскрипывала за спиной. Сторож решил подойти к свежей могиле в последнюю очередь, осторожничая — вдруг нашлись чересчур уж скорбящие родственники, которые надумали остаться у памятника подольше.
— От греха подальше, — сказал он сам себе. — Конечно, можно было туда сразу — но лучше уж потом. Сейчас к Мичурину, в одиннадцатый. Он тут всего три года, думаю, что пока не забыли…
Бетонные плиты в самом начале пути сменились обыкновенной, пусть и широкой тропинкой. Ноги были не очень тверды после выпитого, но направление держали точно и безупречно. Несколько поворотов у одних ему известных ориентиров, пара ударов тачкой об ограду, чертыхание сквозь зубы — и вот он уже у знакомой могилы.
Честно говоря, они все были ему знакомы. Примерно треть из них он выкопал собственноручно, на первых порах образования кладбища на месте старого снесенного микрорайона — тогда, будучи гораздо помоложе, он заключил договор со смертью, причем обоюдовыгодный. Будучи её слугой на протяжении семи лет, он отметил, что его миновали все болезни, кроме одной (не считая хронического алкоголизма, о существовании которого он не подозревал в принципе). Начав простым рабочим, незаметно выбился в бригадиры, обладая с детства сноровкой особого рода — он умел совершенно правильно распределять как свои, так и чужие силы для достижения результата. Под его руководством бригада стала зарабатывать гораздо больше, подчинялись ему с радостью, стиль и правила руководства не оспаривали. Он этим гордился, стал пить больше, чем обычно — находя в этом еще одну прелесть существования.
Короче, деньжата водились, семьи не было, да и не хотелось, работа была по плечу — силушкой бог не обидел. В общем, эта залихватская удаль просто обязана была дать трещину в самый неподходящий момент.
Так и случилось. В один из зимних дней он поскользнулся на каменистой горке возле очередной отрытой ямы и упал вниз. Казалось бы, всего два метра…
Больничная койка. Сложнейший перелом правого бедра. Врачи собирали его ногу по частям, матерясь сквозь зубы — они понимали, что свои силы могли бы направить куда–нибудь в более приличное русло.
Через восемь месяцев он вернулся. На его месте давно уже работал другой человек, который не умел так красиво руководить и так много пить, из–за чего его авторитет не поднялся выше уровня могильного холмика. По старой памяти, глядя на его хромоту, которая с течением времени стала практически незаметной, ему нашли теплое местечко в кладбищенской сторожке. Осваиваясь с новой специальностью, он совершал обходы с давних пор знакомой территории и смотрел на нее совсем другими глазами. Поначалу, глядя на плачущих над могилами людей, он испытывал позабытое чувство горечи и сожаления, временами его тревожила совесть; постепенно он понял, что нельзя сопереживать всем и везде. Душа его отрешилась от людских страданий, мысли приняли совершенно другое направление.
Он принял свою новую работу целиком и полностью. Кладбище стало для него новым домом — как раньше было работой. Он не охранял его — он им жил. По ночам он был здесь единственным живым существом, не считая стай бродячих собак.
Зарплата была мизерной — и то, чем он раньше брезговал, стало его кормить. Руки сами спокойно укладывали в холщовую сумку взятые с могил конфеты, печенье, в глотку отправлялись налитые до краев рюмки. Если на чьих–то поминках в годовщину смерти накрывались столы, — а у «новых русских» это практиковалось не первый год — то добыча была, безусловно, более шикарной. В его календаре такие дни он отмечал ярко–красным фломастером, никогда про них не забывая (и зная, что и другие не забудут, уж очень сильны были у людей подобного склада привычки и предрассудки, гуляли они на могилах от души, с песнями, криками и стрельбой).
Короче, жить он научился. Правда, иногда приходилось выполнять свои прямые обязанности — ночные обходы, уборка прилегающих территорий, заготовка резины на зиму; однако все это занимало лишь незначительную часть его времени. Кладбище поглотило его целиком — он изучал ограды, памятники и надписи на них, привыкал ко вкусам тех, кто приходил поминать усопших (кто какие цветы любит, кто что пьет и в каких количествах; никогда не забывал за день–другой до прихода людей к своим родственникам прибрать столы и скамейки, выгрести мусор, чем приятно удивлял — за что и бывал вознагражден; а уж просить он научился, делал это с навыками высшего пилотажа и не стыдился ничего — ни денег, ни обглоданных окорочков, ни расплесканной нетвердой рукой чарки).
