Он ступил на тропинку, ведущую вглубь его подведомственного кладбища. Тележка для цветов стояла за углом дома; он ухватил её за ручку и поволок за собой.
Каждый выживает, как может.
Связующая нить. Тоненький проводок серебристого цвета. Он вьется в этом мраке и холоде, соединяя своими жилами жизнь и смерть, начало и конец. Зеленый огонек, взбудораживший тьму, отражается на нем. Только этот провод является сейчас центром Вселенной; только благодаря ему в это мгновенье вершатся судьбы; только ради него происходит то, что происходит.
Но сигнал по нему идет пока только в одну сторону.
Правда, так будет продолжаться недолго. Еще десять часов.
Потом станет теплей…
Казаков спрыгнул с подножки автобуса на конечной, поправил на плече сумку и огляделся. Автобус, рыкнув, отъехал в обратный путь, открывая весь кладбищенский пейзаж.
Парень оказался на просторной асфальтовой площадке, отмеченной знаком о разрешенной парковке. Ни одной машины на ней не было, да в столь поздний час он и не наделся застать здесь кого–либо. За спиной оказался домик сторожа, прямо перед глазами — огромная куча изношенных покрышек, накопленная для следующей зимы; с их помощью отогревали землю для копачей (не у всякого хватало денег на трактор, а люди были в состоянии поддеть лопатой землю при минус двадцати только предварительно разведя на ней костер).
Вокруг — вотчина смерти. Оградки, оградки… Высокие и низкие, витые и строгие, цепи и столбики. Дизайн был угнетающе разнообразен. Казаков повернулся вокруг всем телом, осматриваясь, и зябко передернул плечами.
— Зачем я здесь? — спросил он у самого себя. — Нет, я, конечно, понимаю, зачем — но все–таки… Кладбище, памятники, мертвые с косами… Романтика. Самое главное — лишь бы все было не зря.
Он решительно взбежал по откосу к домику сторожа, тихо и аккуратно прижался к стене и заглянул в окна. Пусто.
Рядом, прислоненные к стене, стояли лопаты. Остро отточенные, сверкающие на солнце, с отполированными рукоятями. Казаков воровато оглянулся, протянул руку к одной из них, вытащил из сумки тряпку, обернул лезвие и стал отходить в сторону тропинки.
— Знать бы, где он лежит… — покачал головой Казаков, отойдя от домика метров на двести вглубь кладбища и поняв, что уходит незамеченным. — Но нельзя же было идти со всеми и остаться там — это было бы очень заметно. Нет, нельзя, точно нельзя, — убедил он сам себя еще раз, перехватил черенок лопаты поудобнее и зашагал вдоль могил, отыскивая свежую.
Местами на земле попадались вянущие под летним солнцем розы — Казаков аккуратно перешагивал их, стараясь не наступить. Атмосфера была и без того гнетущей — а тут еще эта красота, брошенная на тропинку в память о ком–то безвременно ушедшем.
— Куда меня черт несет? — сам себя спрашивал Казаков, глядя по сторонам на чужие фотографии на памятниках. — Стоит ли то, что я ищу, того кошмара, который я затеваю? И ведь я даже не на сто процентов уверен, что ищу там, где надо…
На него накатила волна неуверенности и депрессии. Он даже замедлил шаги, лопата вдруг показалась крайне тяжелой и неудобной, захотелось её бросить, вернуться на автобусную остановку и дождаться последнего на сегодня рейса. Глубоко вздохнув, Казаков вспомнил, что его ждет в случае успеха, и мысли об автобусе испарились сами собой.
Перехватив лопату, он заставил себя шагать дальше. Могилы сменяли друг друга по обеим сторонам тропинки; березы чередовались с ивами, розовые кусты — с шиповником. Неожиданно тропинка рванула в обе стороны, расширяясь и раздвигая границы. Прямо перед Казаковым оказался свеженасыпанный холмик, обложенный металлическими венками. Траурные букеты с черными лентами венчали могилу.
Казаков замер от неожиданности. Ему казалось, что на поиски он потратит гораздо больше времени, может быть, не один час — и тут такая удача! Он обошел могилу так, чтобы увидеть надпись на памятнике.
— «Михаил Лукашенко», — прочитал он. — Точно. Мишка здесь.
Он положил лопату на землю и огляделся. Тишина казалась всепоглощающей, ветер утих; где–то далеко лаяла собака.
— С чего начать? — спросил он сам себя. — Особенно если учесть, что мое занятие не очень–то распространено среди людей, а пособий по разрытию могил никто еще не придумал.
Он приблизился к могиле и оттащил в сторону венки, сложив их более–менее аккуратно — ведь потом предстояло сделать все, как было. Земля была рыхлой, почти воздушной — Казаков ткнул в нее носком ботинка, прикинул, сколько сил и времени может уйти, чтобы добраться до того, кто лежит там, внизу. Хотелось бы уложиться побыстрее, но тут уж как пойдет — он не особенно был уверен в своей физической подготовке. Утешало лишь одно — на улице было лето…
Он развернул лезвие лопаты, отложил тряпку в сторону, воткнул острие в землю, проверяя заточенность. Лопата с легкостью погрузилась на несколько сантиметров. Казаков удовлетворенно кивнул и откинул первую порцию земли в сторону.
— Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб… — шептал он себе под нос слова известного романса. Работа спорилась.
