Переломным моментом можно считать тот день, когда руководитель группы сетевой защиты ночного клуба «Селена» был ознакомлен с содержимым планировщика Мишки, который был не менее красиво, чем все остальное, утянут с его компьютера. Вор у вора дубинку украл… И тогда стало ясно, почему Михаил Лукашенко, один из самых удачливых хакеров последнего десятилетия, часто отказывается от высокооплачиваемой работы.
Каждый день, когда цена на дозвон падала в три раза, у него в планировщике стоял пункт «Импровизация».
Лукашенко не ломал сервер провайдера, не обнулял свою статистику, не покупал своими мозгами анлимит. Он платил, причем платил исправно, не дожидаясь отключений. За последние два года он не просрочил платежи ни разу. Понять Мишку было можно — Интернет был его оружием, он без него как без рук. Но вот эта самая импровизация выбила его противника из колеи напрочь. Он вдруг понял, что парень просто не в состоянии жить без «лома». Так и виделось, как он садится за комп ровно в двадцать три часа, кладет пальцы на клавиатуру, как на рояль, и думает — кого же сегодня? Кто жертва на этот раз?
О подобном образе выбора цели было доложено человеку, занимающему в финансовой цепочке руководящее положение. Стало ясно, что Лукашенко создан для того, чтобы находить дыры в чужой защите — и когда он сломает все, что можно сломать, он подпилит ножки того стула, на котором будет сидеть…
…Казаков встал с земли, отряхнулся, скептически оценил глубину вырытой на данный момент ямы, поплевал на ладони и, подхватив черенок, спрыгнул в нее.
— Зачем все это было нужно? — говорил он сам с собой, роясь в могиле и выбрасывая наверх комья песчаника, смешанного с какой–то желтоватой глиной. — Идиотское завещание… Прямо Джимми Хендрикс! «Положите со мной в могилу гитару…» Нахрена было хоронить вместе с ним ноутбук? Любитель эффектов ты, Мишка! Ты хоть представляешь, сколько тут еще копать?..
…Лукашенко, конечно, любил всякого рода эффекты — внезапность, красоту, наглость и много чего другого, что примешивал к своему труду. Вот только умирать он не собирался. Потому и не верил — до последнего…
Когда к нему пришли плечистые ребята в строгих костюмах, он даже не сразу понял, о чем речь. Все было настолько красиво и интеллигентно, что он просто поддался на всю эту атмосферу Аль Капоне и Америки тридцатых и, сам того не замечая, подыгрывал им в своей собственной смерти. Ему даже было позволено написать завещание.
Он сделал это. Написал. Точнее будет сказать, напечатал, сохранив его на ноутбуке. Текст был адресован Димке Казакову.
Конечно, среди тех, кто пришел его убивать, нашел человек, способный понять смысл написанного и попытаться найти там некую тайнопись, шифр, код. Но Лукашенко в последний день свой жизни был более чем гениален. Понять его смог только Димка…
Потом его вывели, усадили в джип, вывезли за город… Сопротивлялся он или нет — не знает никто. Последние минуты его жизни остались загадкой для всех — как он вел себя, пытался ли освободиться или нет, старался ли спасти свою жизнь…Факт остается фактом — нашли его через сутки с простреленным сердцем. Еще через несколько часов Казаков вместе с сотрудниками милиции читал завещание.
Глядя на эти строки, можно было заподозрить все, что угодно — но только не то, что видел там Казаков, с трепетом читая завещание, оставленное ему тем, кого уже не было в живых. Сотрудники отдела по расследованию убийств пытались вытащить из Димки хоть какое–то признание. Но Казаков молчал, потому что послание было более чем всеобъемлющим — при некотором стечении обстоятельств Казаков оказывался единственным наследником всего того, что Лукашенко успел добыть за свою короткую хакерскую жизнь.
Расследование зашло в тупик — никто и никаким образом не смог объяснить мотив убийства и найти тех, кто был к нему причастен. Просто–напросто все, кто был заинтересован в происходящем, получили некую долю информации, ни к чему не обязывающую — и на этом все закончилось. Мишка унес свою тайну в могилу. И только Казаков знал, что надо делать…
Свет ворвался в глаза, такой внезапный, нежданный и яркий… Зрачки уменьшились в размерах, лучи остановились на полпути. Стон сорвался с губ непроизвольно, как неотъемлющая часть действительности — не застонать было невозможно. Глаза метнулись по кругу — ни на чем не останавливаясь.
Пальцы сами собой ухватились за пустоту, потом напряглись, вытянулись, как спички, цапнули несколько раз воздух — и вот она, тележка. Оставалось только встать…
На это сил понадобилось намного больше, чем хотелось. Головокружение обрушилось на него, как какая–то болезнь — закружило, завертело, захотелось упасть и расслабиться, отдаться на волю волн, захвативших сознание…
Через несколько секунд зрение вернулось с прежней четкостью. Сторож привстал, попытался распрямить ноги, и сразу же ухватился за голову — туда, где выросла большая припухлость, где тонкой струйкой текла кровь…
Тошнота ввинчивалась ему в мозги, как сверло.
