Он старался избавиться от нее, защищаясь, как мог. Но вдруг снова раздался звук, вогнавший его в то состояние, в каком он находился все последнее время..
Снова лопата звякнула о камень.
И он понял, что должен остановить того, кто это делает.
Должен. Иначе его существование теряет смысл.
Он — сторож. Надо остановить. Надо… тележка скрипнула, начав снова двигаться следом за ним. Он остановит…
И самое главное — там, конечно же, будет налитая рюмка… Будет. Будет…
Тележка, скрипнув, тронулась с места. Конец пути был близок.
Кто бы это ни был — он прекратит свою работу.
Иначе…
Казаков копал, как заведенный. Лопата мелькала перед его собственными глазами, комья земли взмывали над краем выкопанного им колодца, чтоб исчезнуть в куче песчаника. Внезапно лопата стукнула по дереву.
Он замер, аккуратно повозил острием лезвия по тому месту, которое издало деревянный звук, и увидел обтянутую красным бархатом крышку гроба. Работа подходила к концу.
Он опустился на колени и руками расчистил место в изголовье, которое он сумел освободить от земли. Колодец получился не очень широким, но присесть в нем на колени удавалось без особых проблем.
Руки ощутили крышку гроба, пальцы прочувствовали ткань, которой он был обтянут… Казаков встал во весь рост, протянул руку к своей сумке, что лежала сейчас наверху. На свет был извлечен гвоздодер — не очень большой, так себе — лишь бы выдернуть гвозди из крышки, лишь бы добраться до Лукашенко.
Крышка гроба поддалась без особых усилий — и это несмотря на то, что половина гроба была под землей, туда Казаков просто не добрался, не хватило сил. Да это особо и не требовалось — самое главное было у Мишки на груди, там, куда положили ноутбук.
Сердце екнуло не один раз — когда хрустели доски крышки, когда рвалась ткань. Через несколько минут Казаков увидел лицо Мишки.
Смерть не щадит никого — непреложный закон жизни. Лицо друга, оказавшегося в таком молодом возрасте за чертой, напоминало жуткую маску с бразильского карнавала. Расплывающиеся по лицу пятна неопределенного цвета, отвратительный запах, словно осязаемым облаком рванувший вверх — все это заставило Димку вскрикнуть. Пусть негромко, пусть коротко, — но все–таки он не сумел сдержать страха и боли.
Застыв на минуту, Казаков думал о том, как он заставит себя прикоснуться к телу, как сможет достать из–под его сложенных на груди рук компьютер и сделать то, ради чего он здесь. Слюна застыла вязким комком, сердце заколотилось все быстрее; он засунул руку под крышку, которая от его усилий все–таки треснула, и провел пальцами по костюму, в котором Мишку хоронили.
Ткань мягко убегала под рукой; отворот, галстук… Наткнувшись на руки, он снова вскрикнул от неожиданности. Страх и желание сделать все как можно быстрее притупили его внимание; если бы он в этот момент посмотрел по сторонам, то заметил бы, что рядом с ним появилась дополнительная тень.
Кто–то стоял за спиной…
— Ну давай же! — торопил Димка сам себя, пытаясь вытащить ноутбук. Он почему–то находился под действием мифа о том, что все мертвецы твердые и холодные, как камень, поэтому был неприятно удивлен и в очередной раз испуган мягкостью ладоней и теплом, поднимающимся из гроба.
Потом он увидел тот самый провод, о котором упоминалось в предсмертном письме Лукашенко. Никто так и не понял, что и с какой целью пытался сказать в завещании Мишка. Знал лишь Казаков.
Он вытащил ноутбук на свет, откинул крышку и поразился тому, что компьютер уже был включен — Лукашенко, стоя перед лицом смерти три дня назад рассчитал все очень и очень точно.
Димка взялся за кончик серебристого провода и пошарил ладонью по отвороту Мишкиного пиджака. Скоро его пальцы наткнулись на маленькую, с булавочную головку, клемму, к которой он и присоединил провод.
Костюм, напичканный металлической сеткой, был огромной спутниковой антенной. Когда–то давно, еще будучи подающим большие надежды радиолюбителем, Лукашенко ради каких–то опытов сделал из своего пиджака передвижную радиостанцию, пропустив через него сотни мелких проводов в виде сети. Теперь это его изобретение, о котором не знали даже его родители, должно было выполнить свою последнюю задачу.
Когда провод пристегнулся к клемме, Димка откинул крышку ноутбука, вызвал консоль и, вытащив из кармана рубашки листок с несколькими командами, внимательно их повторил, набрав с клавиатуры.
На экране появилась довольно медленно ползущая полоска синего цвета.
Казаков смотрел на нее, не отрываясь. Со счетов ночного клуба «Селена» утекали деньги. Все деньги. И Казаков становился их единоличным владельцем.
Этакий прощальный поклон из могилы. Никто и никогда не отследит этот сигнал, отправленный Мишкой Лукашенко после своей смерти. Полоска ползла, ползла к финишу…
Тысячи, десятки тысяч долларов. Чьи–то жизни. Чьи–то смерти. Чье–то великолепие, боль, радость, признание… Все это становилось собственностью Димки Казакова.
И когда лезвие лопаты, оставленной наверху, развалило ему голову пополам, он даже не успел удивиться или испугаться. Он просто перестал существовать.
