— Я ненавижу пиратство. Всякое. Я не люблю, когда воруют программы, музыку, игры, фильмы. Но больше всего я не люблю, когда воруют чужие мысли. Чужие идеи. Таких людей надо наказывать так, как это делаю я. И если ты думаешь, что они рискнут работать дальше, ты ошибаешься. Там на третьем этаже — кроме тех, что вы видели — лежит сейчас мертвая секретарша и еще какой–то человек, похоже, заказчик. Репутация агентства подорвана — раз и навсегда. Работа — сделана. Вот только вы — как бельмо в глазу. Я же говорю — форс–мажор… Ты все стер?
Дима кивнул.
— Ну и хорошо. А то засиделся с вами, господа…
И он выстрелил — сначала в мальчишек на диване, потом в Маргариту. Подошел к Диме, взял у него с колен ноутбук, закрыл, сложил в портфель.
— Надо уходить… — он снова выглянул в окно, отметил, где стоят милицейские «УАЗики», осмотрел квартиру — неторопливо, не оставляя лишних следов.
Возле входной двери он оглянулся, крепко сжал ручку портфеля и сказал, не обращаясь ни к кому:
— А «Фотошоп», конечно же, тоже пиратский… Ох, не люблю я это…
И тихо закрыл за собой дверь…
— Договор подписывали?
Стул скрипнул, где–то звякнула железяка. Сбоку шаги…
— Не знаю…
А рот еле открывается. Кровь запеклась в углу, язык словно наждачная бумага.
— Условия помните?
— Не помню…
Свет в глаза. Гестапо… Дети, прости Господи. За спиной кто–то стоит. Точно. Тот самый.
— Где деньги?
— Не знаю… Воды дайте.
Все–таки треснула губа. И ведь остановилось кровотечение уже… Опять побежала струйка.
— Где? Деньги? — раздельно каждое слово. А за спиной — сопит, переминается с ноги на ногу. — Простой. Вопрос.
— У меня. Ничего. Нет.
И тут же подумалось — зря. Не надо дразнить этого зверя. Как в анекдоте про заику. Кто кого…
Удар в шею подтвердил опасения. Внутри что–то хрустнуло, перед глазами вспыхнул яркий свет. Стул неожиданно перестал поддерживать тело — и пол радостно принял его в свои объятия…
…Что–то льется.
Вода. Холодная.
— Очнулся?
Хочется сказать «Нет». Получается что–то вроде «Буль–буль». Нос не дышит — сто процентов сломан и забит сгустками крови. Вокруг темно. Или с глазами тоже — что–нибудь уже сделали.
— Очнулся… На стул его сажайте. И привяжите.
Веревка шуршит, сжимая запястья. Руки — за спиной. Свет раздвигает тьму.
Значит, с глазами все в порядке. Где там эти уроды?
— Спрашиваю в пятый раз. Договор подписывал?
— Наверное…
— Зачем нарушил?
Вместо слов — кашель. Тут же вспомнилось — били ногами в грудь. Наверное, пара ребер тоже сейчас… Как и нос. Сложился чуть ли не пополам — дальше не пустили веревки.
— Не надо было… Так… — это он кому–то из исполнителей. Что–то вроде укора. Надо же, переборщили. Теперь выговор объявят и лишат сладкого. — Так зачем нарушил условия? Куда дел деньги?
«Бз–з-з–з-з–з…» — вместо голоса. Опять за спиной бряцает металл. Почему–то на ум приходит только автомат Калашникова. А что еще может бряцать у этих сволочей? Не ордена же и медали…
— Я ничего не брал… — а дышать–то хочется. Больно… — Знаю, чем такие шутки заканчиваются…
— Я не Станиславский — но все равно не верю. Доступ был? Был. Деньги исчезли? Исчезли. Значит, виноват. Значит, отдай. И все. И домой — к жене и детям.
«Жена? Дети?!» Кто–то положил руку на плечо. Вздрогнул так, что чуть стул не сломал. Есть в страхе великая сила… Вот только веревки она не рвет. А жаль. Да и страх какой–то — родом из детства… Как в школе перед неизбежной дракой — девчонка, портфели, контрольные, «Дай списать!», а потом за углом бьют по спине, по животу, рвут пиджак… И прежде чем ступить за угол — вот этот самый страх. Волной. Накрывает и топит…
— Страшно? — участливый такой вопрос, добрый. Хочется оглянуться, пустить слезу и кивнуть головой. Но веревки не дают обернуться — впрочем, и слез тоже нет. Совсем. Глаза полны воды, вылитой на голову, ресницы слипаются, веки опухли от ударов — а слез и в помине нет.
Подумал несколько секунд и кивнул, соглашаясь — хотя бы для поддержания разговора. Все равно ведь — вопрос задан с целью выказать превосходство и убедиться в том, что запугали и забили насмерть. Больше их ничего не интересует — кроме, пожалуй, самого главного вопроса.
Но ответа на него нет.
Потому что он не врет. Он не брал деньги. И причиной всему — полное отсутствие упоминания об этом в оперативной памяти. Страх… Сегодня он просто боится умереть.
Звук металла за спиной все навязчивее. В мозгу — куча ассоциаций с инквизицией, с монахами в черных одеждах, держащих в руках факелы и указующих путь к месту казни, чей–то шепот — вкрадчивый и пробирающийся в самое сердце, заставляющий покрыться липким потом, и хуже всего то, что это за спиной, что этого не видно и остается только гадать…
— Значит, все–таки страшно, — человек, стоящий сзади, руку не убрал и никуда не ушел. — Никогда не понимал, зачем люди сами себя терзают… Если страшно — скажи. И все закончится.
