— Я ничего не знаю… — абсурдность этого разговора поначалу не вызывала сомнений. Но после стольких ударов по голове он уже начал задумываться насчет собственной правоты. А вдруг на самом деле что–то было? Вот только что? ЧТО?!! — Вы только представьте на секунду, что я говорю правду… Ведь только так…
…Снова сверху лилась вода. Казалось, что тому, кто держит в руках шланг, это доставляет удовольствие. Словно он всю жизнь проработал на мойке машин и нашел в этом себя. Струя прошлась сверху вниз, сильно — до тошноты — ударив в пах.
— Хватит делать вид, что тебе больно, — еще один голос. Да сколько же их тут? И почему он опять на полу? Правую руку тянет — веревка, словно струна. Он лежит на боку, привязанный к стулу…
— Рука… — то ли просьба, то ли просто попытка обратить на себя внимание. — Больно.
— Знаю, — этот последний голос кажется знакомым. Очень знакомым. Но вот все попытки включить память разбиваются о какой–то очаг боли и тьмы в голове. Только лишь монахи с факелами вдоль стен, какие–то совершенно не к месту всплывшие кадры из «Жанны д’Арк»… — Боль — очень хитрая штука. Сигнализатор. Сначала больно, потом очень больно, а потом — смерть… Если не доверять своей боли — можно умереть раньше отведенного срока. Поднимите его.
Стул вернулся в вертикальное положение. Голова — колокол. И внутри — набат. «Бам!.. Бам!..» Попытался запрокинуть шею — что–то хрустнуло. Пришлось застонать — правда, совершенно непроизвольно, но окружающих это порадовало.
— Ничего, сговорчивее будет, — раздалось откуда–то сбоку. Оттуда, откуда обычно били — и тело автоматически попыталось отодвинуться подальше. Веревки не пустили. Это движение вызвало смех.
— Заткнись, Бугрим, — оборвал тот, кто говорил последним. — Он нам еще нужен. Да он и сам это понимает, поэтому пока особо не боится.
— Боюсь… — проведя языком по зубам, отметил пару выбитых. Да и какой–то противный присвист появился — хорошо же они поработали. — Я боюсь — умереть, так ничего и не поняв.
— А что понимать–то? — удивился собеседник, до сих пор невидимый из–за лампы, бьющей в лицо. — Надо слушать вопросы и подбирать к ним подходящие ответы. Правильные ответы. Честные. Мы ведь здесь не в шахматы играем — реванша вам никто не даст. Либо пан, либо пропал.
«Бред… — мысль билась где–то рядом с колоколом. — Кто они? Что им надо? Какие деньги я мог взять?»
А вслух сумел сказать только:
— Черт вас всех побери… Если бы знали, как вы ошибаетесь…
— Мы не ошибаемся никогда. В этом наше преимущество перед вами. Просто иногда мы не можем сами исправить ситуацию — и нам нужны еще люди. Вот, например, сейчас нам нужны вы. Бугрим, пусть ему отмоют от крови лицо — мне нужно, чтобы его глаза видели все то, что я буду ему показывать.
Тот, кого назвали Бугримом, выматерился — безадресно, но уж очень сурово. Захотелось втянуть голову в плечи — настолько ясно представилось, как его сейчас будут умывать… Но когда к нему внезапно прикоснулись чужие руки, и он ясно понял, что эти руки — женские…
— Быстрей можно? — через несколько секунд окрикнул главный. Тем временем перед глазами кое–что прояснилось — человек сидел на столе, уперев руки в колени и болтая ногами, как школьник. — Ну вот, наконец–то, зрение товарищу вернули. Уберите…
Сильные руки Бугрима убрали от него ту, что стерла кровь. Он так ждал, что ему что–нибудь шепнут на ухо — но слышал только дыхание, прерывистое и шумное.
Женщина плакала. Она с трудом сдерживала рыдания, временами с силой прижимая ладонь ко рту — в такие секунды рвущиеся на свободу звуки, спотыкаясь о руку, кидали ее тело вперед; он чувствовал толчки в спину, но ничего не мог поделать…
Эта женщина была его женой. Он узнал ее по запаху, по дыханию, по прикосновениям. Такие вещи нельзя перепутать — если ты любишь свою жену. Он — любил.
И поняв это, он сделал два вывода.
Первое — все очень плохо.
Второе — сейчас начнут давить еще сильнее. Теперь уже не только на его боль. Еще и на ее страх.
Тем временем на свет вышел тот, кто лил на него воду из шланга. Человек встал перед ним, сложив руки на груди и широко расставив ноги. Шланг был вставлен за пояс, словно пистолет с длинным глушителем. Конец, подключенный к водопроводу, терялся где–то в полумраке этой комнаты.
— Опять бить? — вопрос дался как–то уж очень легко.
— Нет, — человек, сидевший на столе, легко спрыгнул на пол и подошел поближе, встав рядом с тем, кого в мыслях пришлось окрестить «Водолеем». — Попытаемся договориться.
— Уже легче. Но чувствую себя не лучшим образом для подобных разговоров.
