Антонио поймал себя на мысли, что все-таки с волнением ожидает выступления своего старшего товарища Амадео Бордиги, и, как оказалось, не зря. Речь Бордиги, в которую тот с холодным умом вложил всю свою мятежную душу, чтобы дать однопартийцам максимально точное и подробное представление о своем видении коммунистической стратегии и тактики, то прерывалась живейшими овациями, то вызывала недовольный ропот и даже улюлюканье. Его густой неаполитанский акцент многим казался забавным, иногда его трудно было понять, но к концу выступления равнодушным не остался никто из присутствующих, проняло всех. Что это за человек – он требовал не только отказаться от участия в любых выборах существующего государства, он требовал исключить всех реформистов и сторонников выборов из партии!
– Вам известно, – начал Бордига, – что уже какое-то время в лоне партии существует течение, пусть пока в меньшинстве, которое в моем лице предлагает партии самоустраниться от предстоящих парламентских выборов, как от всех политических выборов в системе представительной демократии в принципе.
Аудитория пока молчала. Антонио видел, что Таска и Вильонго внимательно слушают. Турати, расположившийся несколькими рядами ближе, прямо перед сценой, поглаживая аккуратную бородку правой рукой, демонстративно подавил зевок, прикрыв рот.
– Мы не претендуем на то, что наш подход сразу получит поддержку партии, и знаем, что делегаты получили от своих секций императивные мандаты на поддержку участия в выборах, – Бордига резко поправил пенсне на носу. – Но мы обязаны изложить нашу точку зрения и привести все доводы в ее пользу уже сейчас, потому что будущее несомненно докажет правоту нашего метода. Нас, крайне левый фланг, очень часто и несправедливо, о товарищи, да, несправедливо и неверно истолковывают. Нас обвиняют в анархизме и синдикализме. Мы же, со своей стороны, готовы неустанно и подробно демонстрировать, что верны классическому «Манифесту Коммунистической партии» сорок восьмого года. Социализм как доктрина отвергает идеалистические концепции буржуазии, главной из которых является концепция политического равенства всех индивидов в режиме демократии. Марксизм неоднократно демонстрировал ложный и двусмысленный характер этой концепции, облекающей, подобно покрывалу майи, неприглядную и убогую действительность. Никогда в истории демократическое государство не выражало воли и интересов большинства своих граждан, не говоря уже об интересах всех и каждого. При капитализме господствующее меньшинство, владеющее средствами производства и контролирующее финансовые потоки, бросило большинству смехотворную подачку в виде права раз в несколько лет принять участие в абсурдном ритуале опускания бюллетеней в урны. Вера в то, что это право позволяет большинству действительно участвовать в управлении государством, в наше время не более логична или разумна, чем вера наших предков из каменного века в то, что жертвоприношения идолам приносят дождь.
В зале послышались смешки, с неаполитанской галерки раздались первые нестройные хлопки.
– С тех пор как мы называем себя социалистами, – невозмутимо продолжал Бордига, – мы ставим себя выше парламентской демократии со всеми ее мистификациями. Никогда коллективный интерес в освобождении пролетариата не будет реализован через механизмы представительной демократии. Россия, а за ней и Венгрия, уже указали человечеству путь, и пусть ренегаты из Второго интернационала обвиняют большевиков в необакунианстве и анархо-синдикализме – мы отметаем эти обвинения! Большевизм – это именно та доктрина, которой мы, убежденные марксисты, следовали всегда, еще до событий в России, и именно поэтому мы со всей ответственностью отвергаем навешиваемый на нас ярлык подражателей российскому феномену. И даже если наши славные товарищи из России опередили нас, если их триумф гораздо прекраснее и выше нашей повседневной работы, это нисколько не изменяет наших политических ориентиров. Это значит, что если бы пролетариат Италии смог взять власть в свои руки до них и вне зависимости от событий в России, то наша партия действовала бы абсолютно идентичными методами, использовала бы те же формы действия, которые большевикам посчастливилось реализовать в Советской России!
Антонио, размышлявший над пламенными словами, доносившимися со сцены, вздрогнул от внезапно раздавшегося шума. Зал взорвался аплодисментами, от которых сотрясалось старое здание театра.
