Пайл не сдержался, у него действительно были причины для глубокой личной неприязни к Бордиге. Политика здесь была ни при чем. Отвергнутый Москвой, ИКП и массовым коммунистическим движением, пожилой визионер из Неаполя не представлял никакой реальной угрозы для политических целей Пайла. Однако дело было в том, что в Париж он сейчас прибыл как раз прямиком из Неаполя, где обращался к старику со схожими предложениями. И его до глубины души уязвил тот резкий, уничтожающе презрительный тон, которым был выражен отказ на все его разумные доводы. Он нутром почувствовал в своем высокомерном собеседнике непримиримого врага, который искренне ненавидел все, что делал и за что боролся Пайл. Это был единственный маргинал из крайне левой среды, у которого не находилось ни одной мельчайшей точечки соприкосновения с машиной антисоветской пропаганды, запущенной ЦРУ к тому времени на все обороты. В казавшейся неизбежной Третьей мировой войне он открыто желал победы СССР, хотя и не любил Хрущева еще больше, чем Сталина, причем, в отличие от последнего, кажется, даже не уважал.
Когда полчаса спустя к Баттанлею присоединился Альберто Виго, он буквально ворвался в бистро, чуть не сбив с ног выходившего завсегдатая, нервически потрясая в воздухе свежим номером католической газеты Avvenire из Рима. Кто-то, видимо по ошибке, засунул эту газету с утра в его почтовый ящик. Глаза его лихорадочно блестели. Он живо жестикулировал, переводя Клоду статью на французский. По удивительному совпадению, в ней говорилось о том самом Бордиге, причем как о «тифози стран Оси», «ленинисте, который болел за Гитлера». Сенсационный материал был основан на раскрытых неким секретным архивом донесениях агента фашистской охранки, в свое время втершегося в доверие к опальному инженеру. Статья открывалась общим представлением массовому читателю давно забытого Амадео Бордиги, чье имя уже было практически неизвестно. Автор называл его истинным основателем ИКП и ее единственным историческим лидером, стоявшим на жестких позициях традиционного марксизма. «Ни Грамши, ни тем более Тольятти не сохранили на деле такой филологической верности основам идеологии бородатого философа-экономиста-социолога из Германии», – представлял Бордигу автор. Дальше предсказуемо начинался сущий публицистический ад. Анджело Аллиотта, специальный агент политического сыска, познакомился с Бордигой в Формии, где тот проживал с супругой с тех пор, как вернулся из ссылки на Устике и Понце, приняв поставленное фашистским режимом условие о полном прекращении политической деятельности. Шпик регулярно захаживал в гости к чудаковатому инженеру, который тогда ничего не писал, но оставался таким же красноречивым, как и прежде. Еще летом 1940-го в частной беседе Бордига с хладнокровием, достойным Люцифера, выражал надежду на смертельный удар, который Рейх совместно с Италией может нанести Великобритании, этому гегемону мирового капитализма. «Десятое июня, когда Муссолини объявил войну англичанам, стало для меня великим днем», – спокойно заявлял он ошеломленному Аллиотте. Правда, на тот момент Бордига уже начинал испытывать некоторое разочарование в Гитлере, который, казалось, тоже побаивается полного поражения Великобритании, потому что вместе с ней рухнет вся капиталистическая система. Он считал, что фюрер напрасно теряет время, угрожая Черчиллю, в то время как он мог бы предпринять решительное наступление еще два месяца назад. «Надеюсь, он не откажется от борьбы и пойдет до конца, до самых крайних последствий», – сказал он Аллиотте, слушавшему его с открытым ртом и машинально хлопавшему себя по карманам в поисках блокнота с карандашом, чтобы начать открыто записывать его слова, боясь упустить хоть одну из деталей его откровений. В Сталине, как выяснилось теперь, Бордига окончательно разочаровался лишь в сорок первом году, расценив как полное «предательство дела пролетариата» не что-нибудь иное, а именно его вступление в альянс с Лондоном и Вашингтоном. Дуче он продолжал считать «настоящим революционером», потому что тот всегда был «против плутократии, против демократий, парализующих народную жизнь». Но самого опасного из всех мировых лидеров он видел в Рузвельте. По его мнению, именно президент США, как никто другой, хотел мировой войны, добивался и провоцировал ее. Зачем? Франклин Делано не мог действовать иначе, потому что представлял интересы американского «сверхкапитализма», который по итогам войны имел шанс занять место Британской империи и установить над всем миром диктатуру «тоталитарного империализма». В случае победы союзников о мировой пролетарской революции можно было бы забыть едва ли не навеки – ей должна была бы тогда предшествовать как минимум Третья мировая с полным и сокрушительным военным поражением США.
– Какой редкий подонок! – воскликнул Клод.
– Мы отправим его на свалку истории, – заверил его Виго.
