– Не так уж неплохо, как вы утверждаете, – американец перевернул журнал задней обложкой и стремительным росчерком авторучки вывел несколько цифр на оранжевой бумаге, прямо под указанием тиража. – Это ваши затраты против фактических продаж. Зря вы мне так не доверяете, месье Баттанлей. Именно зная об истинном положении дел с вашим журналом и будучи искренними ценителями вашего творчества, мы решились предложить вам посильную и необременительную помощь. Это частная инициатива незаинтересованных друзей.
– И чего же вы от меня ожидаете взамен? – подозрительно покосился Клод.
– Ни-че-го, – спокойно ответил Пайл. – Ровным счетом ничего. Нам хотелось бы, чтобы вы и дальше развивали ваши идеи и чтобы о них становилось известно как можно большей аудитории.
– Все-таки очень странно, – недоумевал пораженный Баттанлей. – Если я соглашусь, вы гарантируете, что никогда не попросите меня что-либо изменить, или вычеркнуть, или, скажем, добавить?
– Даю вам честное слово джентльмена, – с достоинством ответил Пайл. – Уверяю вас, у нас нет Эренбурга, с которым надо согласовывать свои мысли или обсуждать ценные указания вождя.
– Забавно, – от души рассмеялся Клод. – Это очень хорошо, что нет. Но, скажите честно, как вы лично относитесь, например, к идее диктатуры пролетариата?
– Как и должны демократы, – не моргнув глазом ответил Пайл. – У нас, в свободном мире, можно писать все, публиковать любые идеи, вы сами знаете. Если когда-нибудь избиратели предпочтут вас, нам придется работать на вас, как мы работаем на нынешнее правительство, честно защищать ваш строй.
Не уловив сарказма в словах своего нового знакомого, Клод задумался о реальных перспективах, которые ему сулил доступ к более широкой публике, о росте организации, которая сможет, наконец, встать в один ряд с колоссами, чтобы уже на равных плюнуть в лицо врагам. Если этого не произойдет, ее незачем было создавать. Разве они не хотели с самого начала отобрать рабочие массы у Коминтерна? Журнал сейчас не читают не потому, что его идеи слабы, – ему в самом деле не хватает грамотного толчка, который катапультирует слова Баттанлея на кумачовые транспаранты всего мира.
– Вы знаете, – доверительно сообщил Пайл, – так вышло, что у нас с вами есть общие знакомые, с которыми вам случалось делиться своими мыслями о психоанализе. Эти ваши мнения ведь тоже отличаются необыкновенной глубиной, ею ценны не только ваши политические тексты. Хотел бы вас попросить от себя лично: не зарывайте вы в землю все ваши таланты. Взять, например, Лакана – от него сейчас все без ума здесь, он буквально диктует свои мнения восхищенным парижанам. Но, признайтесь честно, как вы думаете, был бы он таким уж неоспоримым авторитетом, если бы люди узнали и о ваших оригинальных находках, точнее, не побоюсь этого слова, о ваших прозрениях в области человеческой души? Если вы вдруг решите попробовать себя в академической сфере, на досуге, в свободное от борьбы время, нам было бы приятно помочь вам, у нас много друзей в среде передовых ученых.
Он не переставал удивлять Клода, и даже не столько тем, что так много знал о нем, сколько тем, как сам он начинал реагировать на эти подозрительные познания. Ему было приятно разговаривать с этим внимательным и предупредительным собеседником, и он уже всерьез ценил его тонкое и чуткое понимание.
– Когда мы с вами встретимся снова? – задумчиво спросил он.
– Боюсь, не скоро, – ответил Пайл, поднимаясь с места, но не забыв оставить на столе стофранковую купюру, хотя чаевые превышали сумму самого счета. – Меня направляют с важной миссией в Индокитай. Перед отъездом я передам соответствующие инструкции своим коллегам. Не волнуйтесь, никто из них не побеспокоит вас личной встречей. Просто не думайте больше о материальной стороне дела, продолжайте писать и издавать ваш журнал. От всей души желаю вам удачи.
Клод Баттанлей привстал, чтобы пожать протянутую руку. Неожиданно он испытал легкую грусть от того, что уже приходится расставаться с этим удивительным человеком.
– Погодите, – негромко сказал он ему вслед.
Милый Пайл, словно бы ждавший этого оклика, сразу вернулся к своему месту, чтобы посмотреть на него доверчивыми, как у собаки, глазами.
– Могу ли я что-нибудь сделать лично для вас? – все так же нерешительно пролепетал Клод.
– Вы знаете, – мгновенно отреагировал Пайл, – лично мне представляются особенно ценными ваши критические разоблачения итальянца Бордиги. Крайне неприятный персонаж.
– Насчет этого можете не беспокоиться, – с облегчением выдохнул Клод. – Мы отправим его на свалку истории.
