Даже после знаменитого марша на Рим Бордига продолжал отстаивать перед Коминтерном свою точку зрения, казавшуюся все более парадоксальной: фашизм и либеральная демократия ничем для него не отличались, это были две формы, поддерживающие один и тот же общественно-экономический строй, вроде двух пар сменной обуви, годных для любой погоды. Марш на Рим, увенчавшийся поездкой Муссолини в спальном вагоне экспресса «Милан – Рим», чтобы предстать, в черном фраке и цилиндре, перед королевским троном, он называл не переворотом, а фарсом. Тем не менее в организованную Муссолини фашистскую партию вскоре вступили свыше трехсот тысяч человек, а это было намного больше, чем объединяла в своих рядах ИСП на пике своей численности. Поручение короля новоявленному дуче сформировать правительство было поддержано Конфиндустрией, для него это стало настоящим триумфом. На кого поступит главный заказ со всеми приложенными доносами, было вполне очевидно. Фашисты незамедлительно наведались в редакции главных коммунистических газет. В Риме все сотрудники сбежали через аварийные выходы, фашистов встретил лишь Тольятти, в гордом одиночестве, словно капитан тонущего корабля. Его уже поставили к стенке, чтобы расстрелять, но кто-то из толпы выкрикнул, что остальные сотрудники редакции бегут по крышам, и фашисты, бросив Пальмиро, сорвались с места, чтобы арестовать всех. Возможно, это спасло ему жизнь. Редакция «Нового порядка» в Турине была опечатана с конфискацией всего найденного огнестрельного оружия. Антонио Грамши к тому времени уже был назначен официальным представителем ИКП в Коминтерне и переехал в Москву. Вскоре по обвинению в заговоре против государства был арестован генеральный секретарь ИКП, инженер Амадео Бордига.
Клод Баттанлей растерянно крутил головой, дожидаясь бармена, готовившего его заказ за стойкой. Обычно к этому часу по пятницам в «Тамбуре» уже была открыта кухня, а помещение заполнено постоянными клиентами. Бросив очередной взгляд на дальний угол за кадкой с азалиями, где обычно ужинала алжирская чета, он вздрогнул от неожиданности, различив вдруг серый силуэт человека, смотревшего на него в упор холодными серыми глазами, растягивая тонкие губы в серозубой улыбке. Неприятный холодок пробежал по спине Клода, когда этот человек встал и чинно приблизился к его столику. В руке он держал свежий номер «Цивилизованного социализма».
– Вы позволите? – вкрадчиво спросил он, усаживаясь напротив, не дожидаясь, впрочем, ответа своего невольного визави.
Вопрос был задан на английском, но не потому, что этот человек, как некоторые недалекие заезжие литераторы из США, полагал знание английского в Париже чем-то само собой разумеющимся. Клод понял, что этот человек просто уже осведомлен о том, что он, Клод Баттанлей, свободно владеет английским, так же, как и о роде его занятий, о его политических убеждениях и, возможно, об интимных секретах.
– Нам не о чем с вами говорить, – ответил он сухо. – Я догадываюсь, кто вы.
– Меня зовут Олден Пайл, – приподнял серую шляпу американец, ничуть не смущаясь. – Я сотрудник посольства США по экономическим вопросам.
Клод хмуро взглянул на своего собеседника еще раз и отвернулся в сторону. Он оказался брошен всем миром один на один с этим типом. Даже бармен из-за стойки куда-то испарился, так и не собрав тарелку сыров.
– Меня давно уже впечатляет ваша эссеистика, – все так же вкрадчиво продолжал Пайл. – Глубиной и разноплановостью вашей мысли, нетривиальным подходом, а главное, поразительной, можно сказать неподражаемой, точностью в расстановке акцентов.
– Как я имел удовольствие сказать вам, нам не о чем с вами говорить, – буркнул Баттанлей, хотя и менее уверенно.
– Вы правы, я отнюдь не ваш единомышленник, не марксист и не левый, – ничуть не смутился Пайл. – Но, поверьте, как демократ и свободомыслящий человек, я не могу не разделять многих ваших чувств, ведь у нас с вами гораздо больше точек соприкосновения, чем вы полагаете. Начать можно с ужаса перед тиранией, ее абсолютного морального неприятия.
Завладев с третьей попытки доверчивым вниманием Баттанлея, чувствуя, как тот смотрит на него с возрастающим интересом, Пайл уже не сбавлял оборотов. Откуда ни возьмись, появился искренний блеск в глазах и непритворное подрагивание в голосе, когда он невзначай касался священных тем свободы, самоопределения, индивидуального права выбора. Лед растаял, два человека разговорились. Откуда ни возьмись вновь появился улыбчивый бармен с сыром, разлил по бокалам душистое вино.
– Мы ведь не только хотим помочь вам с финансированием журнала, – ввернул Пайл, но, пожалуй, рановато.
– Нет, нам ничего от вас не нужно, – ледяным тоном отрезал трезвеющий редактор. – Мы сами неплохо справляемся.
