Она вздрогнула, когда зов достиг наконец ее сознания. С секунду Вероника стояла замерев, как соляной столб, а потом рванула вверх, заглядывая на каждом этаже за трубу мусоропровода. В этот раз шепот был не призрачным, а настоящим. Человеческим. В этот раз у Вероники не возникло сомнений: она его и вправду слышит. Реально.
Шепот прекратился, когда она добралась до последнего этажа.
Никого.
Вероника медленно спустилась по лестнице, открыла квартиру, вошла, захлопнула за собой дверь и сползла по ней на пол.
«Глупая шутка мог и внизу притаиться почему он так со мной душная а вдруг этот шепот только у меня в голове позвонит на выходных или нет ему нужно было побыть одному в глазах темно от бега по лестнице что происходит в конце концов…»
Мысли хаотично метались, как бешеная собака по клетке. Нет, не Бим. Не Бима рисовало воображение, а чужую раненую собаку с болью и безумием в сверкающих глазах.
А Бим подошел к Веронике, лизнул руку и уселся рядом. Когда собака – та, другая собака – устала метаться и уснула в уголке, Вероника сняла ботинки, прошла на кухню и посмотрела в окно. Вдруг шутник покинул подъезд и ошивается теперь во дворе.
Не ошивался. Соседка Соня гуляла с коляской, мужик из третьего подъезда копался под капотом «мазды», больше никого во дворе не было.
Вероника отвернулась от окна и заметила на столе большую коробку шоколадных конфет. Не иначе как студенты маме преподнесли. С днем рождения поздравили – она на прошлых выходных отмечала. Может, еще в понедельник подарили, а мама в деканате забыла. Коробку украшала картинка – малиновые розы и аппетитные конфеты в разрезе. С орехами. Вероника любила шоколад с орехами – там, в другой жизни, любила, когда еще не знала, что любые конфеты – это вселенское зло.
Зачем она подковырнула крышку, Вероника и сама не поняла. Хотела посмотреть, так ли аппетитно, как на картинке, выглядит шоколад в реале. Коробка оказалась вскрытой. Внутри не хватало четырех конфет. И да… Оставшиеся выглядели так же чудесно, как и те – на картинке. И запах. Одуряющий шоколадный аромат.
Вероника коснулась конфеты пальцем, чтобы насладиться безупречной гладкостью шоколадного шелка.
Один маленький кусочек. Ну не разнесет же ее, в самом деле, если она укусит конфету. Даже доедать ее не станет. Попробует, и все. Может, даже выплюнет.
А потом случился провал в памяти. Как коснулась конфеты, Вероника помнила, но вот уже в следующий миг она, как была – в куртке и шапке, стоит перед столом, на котором валяется мусор: пустая коробка, вылизанная банка из-под шоколадного сыра, бумажная упаковка от вафель. Что происходило между этими двумя моментами, Вероника не помнила. Правда не помнила. А внутри была тяжесть. Такая тяжесть, будто Вероника набита камнями. И тошнота. И чувство вины. Страшной, неподъемной, мучительной вины.
Как она могла? Как?
Вероника была себе отвратительна. Она и не подозревала до этого, что можно по-настоящему ненавидеть СЕБЯ.
Пишет обзоры на фильмы и книги, довольно тонко рассуждает о дружбе, предназначении и судьбе, и тут же это, имбецильно-тупое: «По моим венам течет зеленый чай».
Или вот еще:
«Я обязана стать худой. Зачем? Чтобы быть наконец счастливой».
«Я во что бы то ни стало добьюсь 40 килограммов. Это мой единственный шанс стать красивой».
А рост у нее, между прочим, 172 сантиметра. Ну конечно, мумия – еще та красотка.
И коронное:
«…тоска оплетает душу, как корни растения…»
«…мне давно уже по́фиг,
в гроб ложиться или в кровать…»
Как? Как это все в ней сочетается?
Катя общалась с Инессой и читала ее блог уже больше месяца, но ни на шаг не приблизилась к решению головоломки под названием «Современные подростки». Инесса рассказывала про одноклассников, сыпала смешными и грустными историями из жизни, жаловалась на родителей, ущемляющих ее свободу… Ну и вещала про похудение, как же без этого. Сложносочиненный компот. Тебе говорят: «Пей, пей сколько хочешь», а рецепт не рассказывают. И ты не понимаешь, откуда у компота такой странный, ни на что не похожий вкус. В чем фишка-то?
Катя шла на хитрости, плела паутину, целые опусы сочиняла. Мол, у нее тоже строгие родители: за оценки ругают, гулять после девяти не пускают, друзей критикуют. А потом – раз, и задала Инессе провокационный вопрос:
«Как думаешь, почему взрослые – будто с другой планеты. Они что, подростками никогда не были?»
«Мы живем в другое время, – ответила Инесса, – мы другие, все по-другому, как раньше уже не будет. А они этого никак не поймут. Мерят все старой меркой – той, что с их молодости в чулане завалялась».
Катя едва сдержалась, чтобы в спор не вступить. Чуть не заверещала капслоком об общечеловеческих ценностях, которые во все времена котируются. Да, Штирлиц никогда не был так близок к провалу.
