— Значит, так, любезные мои…
Заикина любовалась чашечкой истово, не отводя взгляда. Словно знала, что больше не увидит ни чашечку, ни сервиз, ни света белого. Лицо гадалки сделалось серьёзным: дальше некуда. С таким лицом Клеопатру играть — вот корзинка, в корзинке аспид, и срок пришёл класть змею на молодую грудь.
— Слушайте мою последнюю волю. Слушайте, запоминайте, исполняйте. Не исполните — из могилы вернусь. Зубами загрызу, кровь выпью. Вы меня знаете…
Приживалки знали. Слушали, запоминали.
— Ой, матушка, — захлебнулась старшая. — А с нами-то что будет?
— Исполните — всё будет хорошо. Не обижу вас, пустомель.
— Ну да, ну да, — бормотала старшая. — Всё хорошо, лучше лучшего.
Было слышно: не верит. Боится. А больше того боится возразить, пойти поперек.
— Каким макаром Оська богу душу отдаст, того я не знаю. Знаю лишь, что не своей смертью парень умрёт. Убьют его, верней всего, застрелят. Убийцу я тоже не знаю. Вижу смутно, не разглядеть. Ничего, мне хватит. С того света дотянусь, возьму за кадык…
Приживалки тряслись. Языки заледенели.
— В мести моей подмога — Ашот, Лёвка да Любка Радченко. Меня не будет, они возьмутся.
— Врагиня, — напомнила Неонила Прокофьевна. — Любка-то Радченко — врагиня ваша. Возьмётся ли?
Заикина нехорошо засмеялась:
— Врагиня — то ладно, то между нами. А в последней просьбе Любка не откажет. Таких, как мы, мало, мы друг дружке последняя опора. На могилу мою плюнет, а дело сделает. Мне ли в Любке сомневаться, если она за Евлалию со мной в спор вступила?! Короче, Ашот, Лёвка да Любка. Ну, и с вас, куриц, спрос будет…
— Да каков же с нас-то спрос, матушка? С нас он невелик…
— Квартиру эту завещаю я одному человеку. Позже на бумажке всё вам напишу, а то забудете, дуры куропятые! Он приедет, тут поселится. Запоминайте, это важно: должен он тут поселиться и какое-то время пожить. Надо, чтобы здесь ему было хорошо, тепло, уютно. Уразумели?
— Квартиру? А мы ж куда?
— Сказала: не обижу. Моё слово — золото. Поселится в квартире этот человек, будет работать мебелью. Без него месть не сладится, нет. А вы его ублажайте, ходите за ним, как за мной. Нет, лучше! Пылинки с него сдувайте, ясно?! Исполните моё веление, и у вас все наладится. Заживёте мирком да ладком…
— Мирком, — кивала Неонила Прокофьевна. — Ладком. То-то славно будет!
Лицо приживалки коверкали тайные думы. Актриса из неё была скверная: всё наружу, нараспашку, чересчур. Хорошо, что Заикина думала о своём, тревожилась. Иначе приметила бы. А приметив, не простила бы.
Костюмерная смыкалась коконом, откуда вот-вот должна была выпорхнуть бабочка. Алексеев и Радченко едва ли не касались друг друга коленями. Если их и разделяло что-то, так это камзол на полу.
— Мебель, — повторил Алексеев. — Дверцы.
— Да.
— У всякой мебели открываются дверцы?
— Нет. Надо иметь способности к нюансерству, тогда двери откроются.
— Как у меня?
— Выходит, что так.
— Я мебель. Я живу на квартире. Меня двигают по городу, создавая необходимые мизансцены. Газеты в конторе — это тоже были нюансы?
— Да. Вы — мебель, газеты — бутафория.
— А где-то там гибнет убийца правнука Заикиной?
— Не думаю, что гибнет. Погружается в холодный мир. Теряет удачу, мучится, сходит с ума. Превращается в тварь дрожащую. Заикина не хотела, чтобы он погиб вот так, сразу. Считала это слишком лёгким наказанием. Просила, чтобы шаг за шагом, по этапу, до самых ворот ада. На её месте я бы тоже…
— А если я откажусь работать мебелью? Если уеду сегодня же?!
— Уезжайте. Скатертью дорога!
— Но месть? Ваше обещание Заикиной?!
— Теперь мы обойдёмся и без вас. С вами, не скрою, будет легче, проще, доступней. Но вы были критичны в первые дни. Теперь колесо вертится, мы справимся. А вы что, не желаете зла убийце невинного мальчика? Вору, грабителю?! Подонку мира сего?! Может быть, вы — не просто мебель, а меч Божий? Да вы и так не просто мебель, вы теперь нюансер, один из нас. Скажите, вы отказали бы Заикиной в её предсмертной просьбе?!
Алексеев встал:
— Не знаю. Даже помыслить о таком не могу.
«Нет, — думал он, стыдясь произнесенной лжи. — Нет, я не отказал бы».
В дверях он обернулся:
— Вы правы, Любовь Павловна. Двум режиссёрам нельзя работать над одним спектаклем. Иначе ни тот, ни другой не захочет поставить своё имя на афишу. Нет, в таком подходе нет ничего хорошего.
— Кто там?
Голос был женским.
— Добрый вечер. Простите, ради Бога, я к Константину Сергеевичу.
— Я душевно извиняюсь… А кто вы такой будете?
Открывать дверь женщина не спешила.
— Барышников Михаил Николаевич. Я в товариществе служу, Константин Сергеевич у нас директорствует…
