Поначалу цесарский посол был крайне осторожен в словах – неделя переговоров с запорожцами, чья старшина была весьма искусна в риторике, сиречь – словесных выкрутасах, не прошла для него даром. К тому же он только что заплатил гетману Богдану Микошинскому восемь тысяч золотых дукатов, взамен которых получил весьма расплывчатое обещание помощи, «ежели будет в ней нужда», и двух послов запорожских, коих он обязан был доставить ко двору цесаря – с непонятными полномочиями…. Так что ничего удивительного не было в том, что пан Лясота поначалу был весьма недоверчив и, как я понял, лишь ждал, когда вождь наш заговорит о деньгах. Но Наливайко искусно обходил эту тему. Он объявил, что готов встать под знамёна империи, что обязуется исполнять приказы командующего цесарскими войсками, что клянется действовать купно с иными войсками имперскими – в обмен прося лишь получения соответствующих случаю знаков, а именно – клейнод и штандартов цесарских. Пан Лясота был сим немало изумлён. И первым заговорил о деньгах, спрося у Наливайки, какую цену тот захочет за свою службу. Каково же было изумление и цесарского посла с его казначеем, и нас, многогрешных, когда Наливайка в ответ бросил: «Никакую». А затем, увидев наше изумление, добавил, ухмыльнувшись: «Кроме обычной платы в грош в день конному бойцу». Пан Лясота облегченно вздохнул, ибо, как я мог судить по его лицу, начал было уже думать, что сел говорить с умалишённым. Затем Наливайко добавил, что деньги для войска он готов получить по завершению кампании, после того, как выполнит те кондиции, которые ему выполнить надлежит. И спросил, куда именно ему направить своё войско – где бы оно было бы наиболее полезно.
Цесарский посол указал, что наибольшую пользу войско Наливайки может принести империи Римской в Молдавии, Бессарабии и Буджаке, а буде на то воинская удача – то и в Валахии и за Дунаем. Ежели казаки смогут принудить господаря молдавского Аарона выйти из турецких вассалов и оборотить мечи свои против Порты – то большего и ожидать не надо. Или разорить Килию – из которой снабжается войско турецкое в Семиградье, ныне осаждающее цесарские крепости по Дунаю. Наливайка ответствовал, что никакими уговорами склонить молдавского господаря к союзу христианских держав не удастся, понеже молдаване – людишки лживые и подлые, но единственно, что он может – это силою принудить Аарона к смене если не суверена, то, по крайней мере, стороны в идущей войне. Килию легкоконным казачьим войском не взять, но разорить Буджак – ему по силам. На том и порешили – на следующий день Лясота вернулся на Сечь, где, оставив своего казначея и взяв с собой посольство запорожское, ушел вверх по Днепру¸ на Чигирин – мы же, подарив войску запорожскому тысячу лошадей из тех, что взяли под Бендерами – двинулись на Брацлав.
– А почему не в турецкие пределы? – живо заинтересовался подскарбий мстиславский.
– А потому, пане Стасю, что для похода на Молдавию или, того больше, на дунайские крепости надобно иметь было порох и свинец для ружей и пистолей и ячмень с овсом да крупу для коней и казаков. А ничего этого у нас не было – был лишь рескрипт императорский о приёме на службу да два полковых штандарта цесарских. И мы на военном совете, на каком Наливайка собрал всю старшину своего войска – решили, что спервоначалу надо обратиться к старосте брацлавскому, Ежи Струсю, за помощью, буде же он откажет – потому что не обязан это делать – то собрать стации самотуж, своими руками.
В Брацлав мы прибыли в последний день Петрова поста. Наливайка, взяв с собой меня, полковника Шаулу и обозного пана Януша Гонсецкого, прибыл в замок – войско оставив на попечении полковников в миле от города. Не хотел он смущать брацлавское мещанство двумя тысячами головорезов…
