Пан Веренич покачал головой.
– Нет, пане Стасю, мы пошли в обратную сторону – на Ковель…
– Но почему?
– А потому что к этому времени изменники православной веры, епископы русских воеводств, во главе с митрополитом Киевским, подписали Соборное послание к папе Клименту Восьмому – с согласием предаться под власть Святого престола…
– Так что ж, пане Славомиру, вы прямо от стен Эстергома двинулись на Волынь? А как же война, турки, Рааб? Ваши сабли там были уже не нужны?
Старый шляхтич усмехнулся.
– Его Милость эрцгерцог Максимилиан, хоть и оказывал нам всяческие милости и был к нам напоказ так добр, что хоть к ране его прикладывай – но Наливайко видел, да и все мы, старшина войска казацкого, понимали – исполнив свой урок, мы ему в Венгрии боле не нужны, и он хотел бы от нас избавиться. У нас в таборе после эстергомского кровопролитья на возах от ран мучалось боле трех сотен казаков, войску нужен был конский ремонт – в Дунае утопло и в сраженье сгинуло, почитай, полтысячи лошадей, казакам требовались свитки да шаровары, сапоги и шапки…. Кому охота всё это доставлять без отдачи? Войско наше сократилось до тысячи с небольшим сабель, в полках осталось по две сотни казаков – и подмоги нам ждать было неоткуда. Так что гонец от Его Милости князя Василия прибыл, как нельзя более вовремя… Да и сабли наши на Волыни и Подолии были нужнее, чем в Венгрии.
– Вы говорите – гонец…. Его Милость князь Острожский позвал вас в Дубно?
Пан Веренич покачал головой.
– Никогда Его Милость не доверял свои истинные мысли свиткам да бумагам. Свиток может прочесть не токмо адресат, но и любой, кто до него дотянутся сможет – а до сумы гонца дотянутся большого труда не составляет, ежели крови не бояться…. Его Милость отписал Наливайке, что на Усекновение главы Иоанна Предтечи в Витебске преставился князь Павел Пац, каштелян Виленский, воевода Мстиславский, и что Наливайке надлежит вернутся в Речь Посполиту, наследовать поместье Козяны в Браславском повете Витебского воеводства – каковое было в залоге у Его Милости князя Острожского с позапрошлого года и которое он тогда же отписал Наливайке в награду за усмирение рокоша Косинского. Ни о каком поместье Козяны Наливайка, как я понял из его удивлённого лица, слыхом не слыхивал, но приказ войску собираться в поход на Волынь он отдал уже на следующий день.
– А что же раненые ваши? – живо заинтересовался подскарбий мстиславский.
– Раненых мы разделили перед выходом. Тех, кто шел на поправку и чьи раны были не шибко тяжкими – мы разместили на повозках, кони их шли за ними в поводу. Тех же, кого дохтура цесарские признали безнадежными – а таких набралось, почитай, полсотни – оставили мы в монастыре отцов-паулинов в Марианке, близ Пожони. В надежде, что монахи сделают последние их дни благостными…
– Так вы говорите, пане Славомиру, что из Венгрии на Волынь вы пошли осенью девяносто пятого?
Старый шляхтич кивнул.
– Да, именно так. На Воздвиженье мы отправились на Нейхаузел – новую крепость, выстроенную цесарцами для защиты Верхней Венгрии – а далее через горы на Розенберг, какой иначе называют Рожахедь – впрочем, не шибко поспешая; сильно стеснял нас обоз в полторы тысячи телег, да две с половиной сотни раненых. Везли мы с собой всякого рода дуван, какой набрали в каждодневных стычках на Ипеле с турками да татарами, в Эстергоме да в Кежмарке – под него отдав тысячу повозок. А бросить его – ну как его бросишь? У погибших казаков у многих на Волыни да Подолии остались семьи, родня – им этот ясырь хоть сродственников и не заменил бы, но всё ж жизнь облегчил… Так что к замку Недзице, первой коронной крепости на польской земле, подошли мы лишь на Покров. Ну а там нас уже ждал старший брат Наливайки, Демьян – с устным посланием Его Милости князя Василия.
– И вы, пане Славомиру, его вместе с Наливайкой выслушали?
Пан Веренич покачал головой.
