В общей зале никого не было, лишь за скудно накрытым столом – таких разносолов, какими вы меня, пане Стасю, тут потчуете, там и в помине не было, всего угощения – сухари, провесной окорок, кислая капуста, вяленая рыба да жбан с имбирным квасом – сидел Его Милость, угрюмо глядя куда-то вдаль. Но лишь мы вошли – князь немедля оживился, улыбнулся нам, и, небрежно махнув в сторону угощения – произнёс: «Нонче бедный стол у князя Острожского…». На что Наливайка ответил, что мы не пирогами да балыками потчеваться прибыли, а по Его Милости наказу выслушать его волю. Князь кивнул. «Садитесь, панове, в ногах правды нет. Не велел я Исраэлю суетиться и свозить в свою корчму всякие редкие лакомства, чтобы любой обыватель Млынова знал, что в корчме готовятся принять важных гостей, ибо встреча наша – тайная. Как меня уже известили, наказы вы мои выполнили, и даже войско пополнили. Пан Северин, подписал ли эрцгерцог Максимилиан обязательство в случае нужды прийти к тебе на подмогу?» Наливайко молча кивнул, достал из нагрудного кисета пергамент с цесарскою клятвою и передал его князю. Его Милость прочёл документ, кивнул и вернул его Наливайке – после чего продолжил: «Пока вы там в Венгрии геройствовали и крепости брали – у нас тут дела творились скверные. Как вы, думаю, уже ведаете, дело унии идёт к завершению, епископы-изменники, чей маёнток вы давеча обложили стациями – Ипатий Поцей да Кирилл Терлецкий – выехали в Рим, целовать папскую туфлю. Лавру Киево-Печёрскую они уже захватили, и вскорости, не глядя на то, что посполитые наши противу того, против унии все православные братства русские и клир всех русских воеводств – объявят о переходе православных приходов под власть папы. Митрополия Киевская будет униатской, и ересиархи оные в Риме будут просить папу об их принятии в лоно Римской Церкви, яко схизматиков, одумавшихся и просящих милости». Наливайко не удержался и плюнул на пол, в сердцах бросив: «Экая мерзость!» Его Милость вздохнул и продолжил: «Не судите, и не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Бог им судия. Но и сидеть по своим усадьбам в ожидании – мы тоже не станем. Пан Северин, пан Славомир, – обратился он к нам, – как вы думаете, на что собирали вы стации с вероотступников?» Наливайка пожал плечами. «Полагал я прежде, чтобы иметь возможность вновь учинить набег на Дунайские земли, но вижу, что нонче не до набегов». Его Милость кивнул. «Именно так. Тебе, в предвиденьи больших трат, надо иметь денежный запас. Завтра твоё войско пойдёт на Литву – на Пинск, на Слуцк, и далее на Могилёв. Везде облагай города оброком, всюду собирай серебро, припасы, порох, свинец и амуницию. В Речи Посполитой все должны ведать, что Наливайка одуванился сполна, что обоз его полон звонкой монетой. Это важно. В Могилёве к тебе прибудет гонец от… – тут Его Милость немного помолчал, а затем, едва заметно улыбнувшись в бороду, продолжил: – от добрых людей. Он известит, куда тебе надлежит прибыть. С людьми этими ты будешь говорить, как с равными – ибо ты и есть равный им. Возьми». С этими словами он достал из-за пазухи свернутый свитком пергамент с тремя свисающими печатями, и передал его Наливайке. «Это твоё родовое письмо. Удостоверенное настоятелем костёла Наисвятейшей Девы Марии, что в Познани. И акт о крещении в православную веру, заверенный настоятелем церкви Святого Николая во Львове. Из бумаг этих ты узнаешь, что отцом твоим был князь Дмитрий Сангушко, а матерью – моя племянница, почившая в бозе тринадцать лет назад, Эльжбета. Ты мой внучатый племянник, Рюрикович и Гедеминович по рождению, и люди, с которыми ты будешь говорить – это знают». После чего князь замолчал, пытливо вглядываясь в лицо Наливайки.
В зале повисло молчание. Сказать, что я был потрясён до самой глубины души – это ничего не сказать, но Наливайка был ошеломлён куда больше. Для него это было поистине громом с небес – я же лишь убедился, что старуха из Гусятина оказалась права. Ведь, признаюсь, до этого дня я полагал её исповедь чем-то сродни занимательной байки, захватывающей, будоражащей кровь – но всего лишь байки, где правда причудливо смешивается с вымыслом. И вдруг – такое! От князя Острожского! Но моё изумление было ничем по сравнению с Наливайкиным изумлением. Он молчал, держа в руках свитки – и было видно, что он боится их развернуть. Человек, на моих глазах отважно стоявший под градом пуль у стен Эстергома, трижды сменивший сраженных стрелами лошадей под Килией, едва увернувшийся от турецкого ятагана, распоровшего его плащ, в бою у Ипеля – он боялся! Куска пергамента, коего едва ли хватило бы, чтобы завернуть в него зажаренного карася!
