Князь глянул на Наливайку… ну, не могу объяснить, как. Глаза у него горели, и речь сделалась стальною. «Пане Северину, племянник мой внучатый, ответствуй мне – а что нам с того? Ежели придется нам за веру нашу и род наш жизнь положить – хуже это, если бы мы сделались поляками и католиками, а то и хуже того, приняли бы унию и сделались в доме своём изменниками веры предков наших? Да деды наши будут плевать на нас из своих могил! Вера православная жива на землях русских шесть веков – и не мы будем её могильщиками. Когда-нибудь, может быть, это и случится – но не при нас. Может быть, когда-нибудь потомки наши станут католиками и поляками, или лютеранами и немцами – мы за них не в ответе. Но за себя мы отвечаем. И ежели придется нам жизнь отдать за алтари и очаги наши – мы её отдадим. А иначе – как дальше нам жить, предав самих себя? Пусть епископы наши, впавшие в ересь униатства, льстиво увещевают паству принять католические догматы, пусть обещают своим присным вкусить прелестей европейской жизни – нас это не коснётся. Отцы и деды наши были русскими и православными, и мы останется таковыми. Не пожелает Его Милость король принять княжество наше под свою руку – что ж, его воля. Но потворствовать ей мы не станем, и если придется воевать – мы возьмем в руки оружие. И будем им сражаться – чем бы ни закончилась эта война…»
Затем, уже другим голосом, добавил: «На Литву выступать вам завтра. В Могилёве быть вам надлежит на Введение во храм Пресвятой Богородицы, ни одним днём позже. Ну а что делать далее – я вам изложил. Засим более вас не задерживаю, уезжаю в Дубно, вам же, подкрепившись, – князь кивнул на стол, – и покормив казаков ваших и коней – на рысях идти к войску. Вас ждёт Литва!»
Князь ушёл. Мы остались вдвоём – и Наливайко только теперь решился развернуть даденный Его Милостью свиток. Я из деликатности вышел – решив оставить предводителя нашего на некоторое время в одиночестве. Не каждый день человек обретает родителей….
Подскарбий мстиславский, завороженный рассказом, несколько минут молчал, а затем спросил:
– Пане Славомиру, вы потом эти документы видели?
Старый шляхтич кивнул.
– Видел. И читал. По-польски и на латыни я разумею. Всё истинная правда, всё, что рассказала Янина Лисовская – а ведь я, грешным делом, тогда в Гусятине принял её за умалишённую…
– И вы двинулись на Литву?
Пан Веренич кивнул.
– Двинулись. Но прежде, чем продолжить рассказ – я бы, с вашего позволения, пане Стасю, подкрепился бы, запахи с кухни просто умопомрачительные, полагаю, что пирог с соминой уже готов и ждёт своего часа у Янки на столе…. Время отдать ему должное!
После сытного обеда пан Веренич, достав из глубин своего жупана старую, обкуренную, почерневшую трубку, шёлковый кисет, спросил у Янки уголёк из печки – на изумлённый взгляд подскарбия мстиславского ответив:
– Грешен, пане Стасю, пристрастился к сей отраве в Константинополе, где прожил, почитай что, полтора года – ну да это история отдельная, к повествованию моему отношения не имеющая. Одно скажу – турки заразу эту, табак, весьма уважают, как и кофий, тоже дьявольское изобретение – в палестинах наших по сию пору редко встречающийся. А зря… – После чего, набив трубку, с удовольствием затянулся.
– Вы остановились на том, что из-под Дубно поскакали к войску в Любешов… – напомнил пан Станислав.
– Да, верно. Отъехав от корчмы с полверсты, решил я спросить у Наливайки, где мы будем через Стоход переправляться – но, помятуя о его новом родстве, обратился к нему «Твоя Милость», как и надлежит обращаться с особам княжеского достоинства. Но Наливайка меня тотчас же прервал. «Славомиру, – сказал он мне, – я думаю, будет разумным о моём вдруг открывшемся княжеском происхождении ни казакам, ни старшине нашей не говорить. И обращайся ко мне, как завсегда обращался, и пусть Их Милости продолжают сидеть в своих замках и думать государевы думы. А я – казак надворной сотни, есаул, ротмистр, полковник – был, есть и буду чёрной костью, мать моя, Анна Григорьевна, и отец, Фёдор Иванович – истинные мои родители, и братья мои и сестра – все они из Гусятина. Там я вырос, там моё сердце…. А Эльжбету я видел всего раза три, мельком, и ничего у меня при виде неё не ёкнуло. Да, по этим бумагам я – её сын, и по ним же отец мой – князь Дмитрий Сангушко, злодейски убиенный в Богемии. Но пусть это останется втуне». Я согласился молчать – а затем всё же задал свой вопрос о переправе. Уж не помню, что он мне ответил, да это уже и не важно – важно, что предводитель наш не возгордился в момент обретенным княжеским достоинством, а это дорогого стоит….
