Весь вечер я провёл в тягостных раздумьях. Беспечность и неспособность думать наперёд – наши главные беды, это я понял ясно. Мы увлеклись сбором бакшиша, весело и беззаботно носились по Волыни, наказывая сторонников унии – вместо того, чтобы озаботиться подготовкой к выступлению на полдень. И проворонили королевский рескрипт – хоть у многих в войске Жолкевского есть и сродственники, и заединщики. Что стоило нам послать туда согладятаев? Вместо этого мы задорно потрошили ризницы да весело шуровали по амбарам, оправдывая себе тем, что де боремся со сторонниками унии, вероотступниками да клятвопреступниками, а меж тем гроза над нашими головами собиралась смертельная… И самое скверное – что опередил нас Жолкевский, отрезав нас от путей на полдень, посему не смогли мы занять Брацлав; крепость сия была обильна запасами, отменно обустроена и была, в общем-то, неприступною – понятное дело, если бы коронные войска не подтянули бы к её стенам такие же пушки, что были у цесарцев под Эстергомом. Отсидеться в ней мы могли вполне, двух- трехмесячную осаду крепость бы выдержала. А там у коронных войск кончились бы припасы, либо король перестал бы присылать им жалованье – что бывало неоднократно, либо ещё бы что случилось – и наша затея вполне бы могла увенчаться успехом. Но сейчас мы принуждены полагаться на благоволение Лободы – выше всего ставящего собственное благополучие; я бы не удивился, если бы узнал, что Лобода старательно пытает сговориться с Жолкевским – что и было на самом деле….
На следующее утро меня принял Его Милость. Протянув мне свиток со своей печатью, он промолвил: «Ежели будет опасность того, что послание это попадёт Жолкевскому – спали его немедля. На словах же, в сем случае, передай Наливайке вот что. Пусть он не теряет время в пустых спорах с низовыми казаками, пусть не тратит его на выбор пути и на уговоры лайдаков, которым охота лишь помайданить, перетирая из пустого в порожнее. Это бессмысленная и опасная трата времени. Пусть немедля снаряжает подводы, берет с собой всех, кому в Речи Посполитой жизни не будет – и спешно уходит через Лубны к московским украйнам. На Ромны иль Гадяч, там будет видно. В Речи Посполитой вам не удержаться! На московской стороне сохраните жизни – ну а там посмотрим… И главное – не верьте Жолкевскому! Не верьте ни единому его слову! Король ему велел схватить всю старшину казацкую, а казаков и семьи их – привести в смирение, как он будет это делать – я даже подумать боюсь, крови сей зверь не боится… Засим – с Богом, через три дня ты должен быть в Переяславе – ну а там, как Бог даст. Буду молиться за вас…»
Я попросил князя позаботиться о наших семьях, ежели… ну, он понимает. На войне всяко бывает. Он кивнул: «Можешь не тревожиться и Наливайку обнадёжь – буду всем семьям вашим отцом родным, и ежели ждёт вас худая доля – они без куска хлеба и крыши над головою не останутся, и волосок с их голов не упадёт – даже если того пожелает сам дьявол. Будь спокоен и езжай смело, сынок».
После чего Его Милость меня перекрестил, поцеловал в лоб, выдал на дорогу мех с серебряной монетой и благословил.
На следующий день я выехал из Дубно в сопровождении двух вестовых, Степана Хмары, коего я так опрометчиво из Любара отпустил в Межерич, и Гайворона из Любешова, старого казака моей сотни, бывшего со мной ещё при Килии – он был на излечении в Дубно и напросился со мной к войску. Отправились мы в дорогу, когда солнце уже было высоко – но шли ходко и через три дня, переночевав в Остроге и Киеве, были в Переяславе. Но ни Наливайки, ни войска казачьего я там не нашел – по брошенному табору носились лишь испуганные хрипящие кони да везде валялось брошенное в спешке имущество – котлы, домашняя утварь, пики, шапки, упряжь, мешки с зерном да всякая переломанная и исковерканная дрянь. Ни слуху, ни духу ни о казаках, ни о поляках не было…
Вечерело. Пан Станислав, глянув в окно, промолвил:
– А ведь дождь-то кончился, пане Славомиру…. Глядишь, завтра к обеду уже можно будет и отправляться в путь! Одна беда – есть опасность не дослушать вашу одиссею с Наливайкою….
– Успею, пане Станиславу, уже мало осталось….
– Тогда рассказывайте, пане Славомиру, страсть как охота дослушать, хоть и повесть ваша печальна… Ведь печальна? Все знают, что Наливайку четвертовали на Рынке в Варшаве…
Пожилой шляхтич покачал головой.
