Магазин был за старой церковью. Мне казалось, что в церкви живут птицы. И вечером шум ветра слышался шумом крыльев. Вот улетели птицы, вот вернулись.
В магазине продавали черный хлеб и белый. Буханки стояли на полке рядами, как тома книг. Хлеб был горячий. Возвращаясь домой, мы ели его на ходу, разбрасывая птицам. Около церкви я оставляла целые куски. Позже мы возвращались с сестрой и искали следы птиц. Куски лежали, засыпанные снегом, но на следующий день они исчезали.
Бабушка в магазине говорила знакомым, показывая на нас: та, что побольше, – Танькина, а эта – Надькина. Мы растерянно улыбались, Танькина и Надькина. Старухи давали конфеты «Школьные», и бабушка говорила за нас: спасибо. «Школьные» конфеты мы не любили. Они оставались в карманах до следующей зимы.
В другом отделе продавались пуговицы, нитки, тесемки. И я всегда шла туда и рассматривала пуговицы – разноцветные, блестящие, как леденцы, и всегда просила купить мне пуговиц. Бабушка говорила: вот зачем тебе, шить ты не умеешь, все равно потеряешь или вдруг проглотишь.
Уходили из магазина обиженные. Бабушка сердилась: поскорее бы приехали ваши родители, у всех внуки как внуки, а эти, – и я чувствовала себя сиротой. Позже мы возвращались в магазин за конфетами с дедушкой, он говорил: выбирай любые. Я выбирала все разные, по одной.
Днем мы смотрели французский сериал «Графиня де Монсоро». Изображение было черно-белое, с поперечными полосами на лицах. Казалось, что все герои ходят в повязках на глазах. В самые ответственные моменты пропадал то звук, то картинка. Мы с Наташей по очереди подходили и стучали по телевизору кулаком. Связь с миром восстанавливалась.
Героев в фильме было много – французские короли, придворные. Я знала только трех самых главных. Еще я знала, что графиня де Монсоро и ее возлюбленный де Бюсси умрут, и заранее оплакивала их смерть.
Дедушка говорил: они умрут понарошку, будет еще продолжение, и вот там-то Монсоро и де Бюсси поженятся, нарожают детей. Я не верила, но втайне надеялась.
Через много лет я увидела этот сериал по телевизору, случайно. Сердце подсказало, что вот она – прошлая любовь. Фильм был цветной. И глаза графини, представлявшиеся мне голубыми, оказались темно-карими.
Дед много курил, и везде стояли консервные банки – пепельницы. Но курил он только на улице. И всегда звал нас с собой: пойдем покурим. Мы бегали вокруг него, а он сидел, сгорбившись, на лавочке, смотрел на нас и улыбался. Изредка приходил к нему сосед, высокий, лысый, с усами. Его звали Пехота. Он всегда был пьян и громко что-то рассказывал. Дедушка ему говорил: ну иди, иди, не пугай девчонок.
Иногда мы ездили с дедом на замерзший пруд, дед располагался у проруби с удочками, а мы катались на коньках. Поверхность пруда была ровной, не то что самодельный каток у дома, мы по очереди изображали фигуристок и судей.
Наташа каталась, я мерзла в роли судьи, потом каталась я, мерзла Наташа.
– Шесть ноль, шесть ноль и шесть ноль, – объявляли мы оценки советских фигуристок. Представительницам других стран снижали баллы.
– Пять и два за технику фигуристке из США. И под бурные аплодисменты трибун на лед выходит…
Появлялся дедушка:
– Замерзли, девчата? Тогда айда домой.
Еще мы катались с горки. Это была даже не горка, а спуск к мелкой речке, узкой, как мостик. Зимой речка промерзала до дна, а летом мы мыли в ней тарелки или просто ходили по дну. На дне была глина. Было противно и страшно, словно мы наступали на лягушек. На картонных ледянках мы мчались с горки вниз, и дальше нас вертело по льду. Нам казалось, что мы лодки и нас уносит от берега в открытое море. Мы кричали: прощайте, прощайте, мы не вернемся никогда. Мы были легкие, маленькие, как осыпавшиеся на лед сухие осенние листы.
Вечером мы пили чай и ели бабушкин омлет. Она запекала его в печке и на завтрак, и на ужин в чугунной сковородке. С двух сторон он был покрыт блестящей гладкой корочкой цвета яичного желтка, а внутри мягкий, как плавленый сыр. Его можно было есть, как пирог, руками. Мы так и ели. Тускло горел свет, тикали часы. Потом ложились спать. В темноте оживали два летних существа – комар Яша и муха тетя Нюра. Они были бессмертные, возникали из ниоткуда, зимой и осенью, в деревне и в городе, и своим зудением обещали вечную жизнь. Засыпая, я думала о том, как обо всем расскажу папе. Что вот у бабушки есть помада морковного цвета, и что мы красим ею губы, когда бабушка не видит, что в шкафу у нее много платков. А в буфете много посуды. И мы, когда бабушки нет, вынимаем ее из ящиков, рассматриваем тарелки и чашки. Чашки красивые, с тонкими стенками. И несколько мы уже разбили. И каждый день ждем разоблачения. Что у меня мешок пуговиц. Что, если смотреть в зеркало, которое висит в комнате, бледно-серое, словно покрытое серебряной фольгой, долго-долго в одиночестве, можно увидеть своего будущего мужа. Я перебирала в памяти то одно, то другое и засыпала. И мне казалось, даже во сне, что нас с папой разделяет целая жизнь, засыпанная снегом.
