– Скиснет, творог сделаю, ватрушки, они любят ватрушки, – говорила бабушка, показывая на нас.
В сарае мычала Ночка, свиньи сталкивались пятачками над корытом с едой, смирно, почти неподвижно, сидели курицы, и только петух кукарекал, когда хотел. Всегда горела только одна лампочка, тусклая, окрашивающая все в теплый желтый свет, не хватало только ослика и младенца.
Корова взмахивала хвостом, дышала влажными крупными ноздрями.
Она была главной, ее боялись все – куры, свиньи и даже петух.
Парное молоко перед сном было неотвратимой повинностью. Молоко пахло коровой, ее телом, было теплое. Я считала про себя до пяти, но, дойдя до конца, начинала счет сначала: «пять, один, два, три, четыре, один» – и не могла сделать глоток.
Родители приезжали в субботу, рано утром, заходили в дом тихо, разговаривали шепотом, но мы все равно их слышали, даже сквозь сон. Я выбегала в переднюю, а там уже огромный таз с тестом для будущих пирогов, конфеты, зефир, мамино платье висело на спинке стула. Сначала пекли ватрушки, огромные, золотые, словно совсем молодые подсолнухи с еще белыми семечками в круге, за ватрушками – пироги с земляникой, малиной, вишней, треугольники с яблоками, за треугольниками шел капустный пирог, за капустным – с луком и яйцом.
Мы с Наташей вынимали косточки из вишен, красили губы вишневым соком, и губы сияли, как рубины.
Весь оставшийся день ели пироги, родители убирались в доме, мыли полы, вытряхивали половики. Без конца ходили из дома на улицу, с улицы в дом, туда-сюда, становилось темно, нас было много, мы были везде-везде.
Перед сном мылись в бане. Воду из колодца носили ведрами в сад, над баней повисало неподвижное облачко пара, тут же в саду готовили веники из березовых веток. Первыми мылись женщины и дети, за ними мужчины, последней – бабушка. Баня состояла из помывочной и передней, в помывочной и парились и мылись, пар сбивался на потолке в плотный куб, сужая помещение, отрезая крышу. На полу же было прохладнее. Горячая вода из одного бака, холодная из другого. В холодной плавали мертвые мухи. В помывочной было одно окно, маленькое узкое, выходившее в густые заросли, и ночью окно растворялось в стене. Мы лениво возили мочалкой по телу. Мама проводила осмотр и оставалась недовольной. Сама неистово терла мочалкой спину, живот, ладони. На полу блестели мыльные пузыри, их хотелось поймать, но они мгновенно лопались, не даваясь в руки.
Облачившись в родственную намытому телу чистую одежду, мама повязывала голову себе и мне платком, возвращались обратно уже через совсем темный ночной сад. Я боялась его тишины, спящих деревьев, плотности воздуха. Где-то в темноте таились распустившиеся бутоны капусты, укроп, петрушка и табак, чьи желто-коричневые листья дед сушил, толок и насыпал в самокрутки.
У забора росла крапива, я поднимала вверх руки, стараясь сузить свое тело, чтобы незаметно проскользнуть сквозь неспящую стражу.
Напившись чаю, ложились спать. Бабушка перед баней наставляла мужчин и деда:
– Всю воду не расходуйте. Я еще буду стирать.
Те, шумно собираясь, выходили на улицу.
Мама говорила:
– Тише, детей разбудите.
– Мы не спим, – кричали мы из комнаты.
– А вот и плохо, спите.
В июле наступала пора сенокоса и сбора ягод – лесной земляники и клубники. За земляникой ездили в березовый лес или на косогоры. Путь был недалекий, но выезжали ранним утром, чтобы миновать обеденный солнцепек. В багажник, к ручке которого была привязана веревочка, как и ко всем остальным ручкам машины (дверцы захлопывались, как будто навек, и без этих приспособлений нельзя было выйти наружу), складывали бидоны разных величин и ведра. Машина обязательно глохла, когда мы поднимались в гору. Дедушка, с трудом справившись с дверцами, в гневе объявлял: «Вылезайте, толстопятые». И мамы с тетями выходили толкать машину, мы же оставались внутри. «Колоды», – кричал дедушка. «Мы же не виноваты, что у тебя не машина, а драндулет». – «Худейте, а то больше вас не повезу». Наконец машина приходила в себя, и мы ехали дальше.
В лесу на полянках мы держались все вместе и покорно шли за взрослыми, срывая с кустиков мелкую красную ягоду. На косогоре же расходились в разные стороны. Мы с Наташей вместо собирания ягод ложились на траву и смотрели в небо, изучая формы облаков. По земле ползали муравьи и жучки. Хотелось пить, есть, играть, на речку. Родителям мы приносили по маленькой кружке земляники.
«И это все? Что же вы делали?» Их же бидоны и ведра были наполнены с горкой. Дедушка смеялся: «Охотнички».
По пути домой снова глохла машина. Дедушка сердился: «Ступня, дура». Все его ругательные слова были странного, необъяснимого происхождения.
Выходили, толкали, ссорились и наконец усаживались по местам, чтобы ехать дальше, домой.
Ягоды в ведрах и бидонах под белой марлей упоительно пахли. Ели со сливками, бабушка снимала их с утреннего молока, и к вечеру они загустевали еще сильнее.
