Из оставшихся ягод варили в саду варенье, и все насекомые – мухи, осы, бабочки – зачарованно кружились над тазами, пока не срывались в мерцающую бездну, бабушка доставала их оттуда алюминиевой ложкой и сбрасывала на землю.
Сено собирали на другом конце деревни, на улице Красный Дол, в собственном поместье под нелепым названием Тюляпино, сочетавшим на слух развалистую коровью поступь и качание высоких подсолнухов. Дом этот когда-то принадлежал прабабушке Марии, а до нее там жил председатель колхоза. После смерти прабабушки дом никто так и не занял. Всю мебель вынесли, и в передней остались только ведра, тяпки, лопаты, косы, удочки и особенные детские грабли, изготовленные дедушкой по нашему росту. Мы собирали ими скошенную траву в маленькие кучки.
Мы наведывались туда исключительно во время сенокоса. Огромное поле нескошенной травы по одну сторону дома, а по другую – мелкая болотистая речка с камышами. В ней жили караси. И после обеда, в самый разгар солнца, дедушка и дядя Вася замирали с удочками в высокой траве. Караси были мелкие, их жарили в масле на ужин на сковородке, посыпали зеленым луком и ели с домашним квасом.
Камыши стояли в реке плотными рядами, похожие на темно-коричневые брикеты эскимо. В речке квакали лягушки, время от времени выпрыгивая на траву. По траншее травы проползали ужи гладкими черными шнурками. Мы кричали: змеи, змеи, – и с визгом бежали через все поле к дому. Дедушка злился: нет тута змей. Мы прибегали обратно.
Я всегда с жалостью смотрела на поблескивающие камнями-самоцветами в общем травяном соре полевые цветы. Какие-то я выбирала и сохраняла.
По полю крейсировали бабочки, вспотевшие тела жалили оводы.
К полудню начиналась адская жара. В нашей помощи уже не нуждались. Дедушка отвозил нас домой и возвращался обратно.
Иногда мы все же оставались с родителями на обед. Со дна речки вынимали холодную банку с молоком. Раскладывали на клеенке малосольные огурцы, редиску, вареные яйца, сало, зеленый лук, остатки пирогов, ломти черного и белого хлеба. Клеенка была одновременно нарядной и старой – в цветах и трещинах.
Собранное сено привозили на грузовой машине и разгружали у дома. Сено осыпалось с зубьев, и стебли высохших трав еще долго желтели в траве, словно золотые молнии в зеленом небе.
Вечером мы наблюдали, как бабушка особенно радостно доит сытую, только что с выгула, корову, приговаривая что-то ласковое. В сарае пахло летним полем и животным духом. Корова стояла смирно, предчувствуя будущую сытую зимнюю жизнь.
После сенокоса все были неправильно загорелы. Женщины с белыми отметинами бретелей сарафана на золотистых телах и мужчины, рассеченные загаром на две половины.
Ночью Тюляпино казалось самым жутким местом на земле. Мой дядя говорил, что там живут привидения. Я представляла, как они бродят из угла в угол в пустом безмолвном доме и, не находя себе места, отправляются на улов за живыми душами, заглядывают пустыми проваливающимися во тьму лицами во все окна. И страшась случайно встретиться с ними взглядом, я поскорее закрывала глаза.
Зимой в деревне один фонарь на всю улицу, стоял, как плакучая ива, и вместо листвы сквозил вдоль длинного узкого столба вьюжный снег.
Ночью, когда мы засыпали с Наташей, в комнате было темно, одинокий фонарь не горел, машины не проезжали. Мы играли в рентген, поднимая вверх по очереди руки. Через несколько секунд во мгле проступали очертания кистей – серые, как призраки. Мы смеялись от восторга и страха. Сначала тихо, потом все сильнее, сильнее, пока бабушка грозным шепотом, слышным даже через закрытую дверь, не пресекала наше веселье.
В четыре утра дедушка осторожно заходил к нам в остывшую за ночь комнату подбросить дров в голландку. Я просыпалась.
Телевизор, за ним – верхушка антенны, как дерево за спиной дома. В окна, словно картины в раму, вставлены зимние пейзажи. Три березы в окопах снега. Крыша гаража, рядом – качели, сконструированные дедом.
Я стою около них, ожидая свой черед кататься, пока моя сестра раскачивается вверх-вниз, и на меня летит снег, как бумага из хлопушки.
– Спи, – говорит дедушка.
Утром мы чистили крыльцо, не завтракая. У меня была своя лопата, с синей рукоятью, на ней белые снежинки. Дедушка сам делал и разрисовывал. Зимой – лопаты, летом – удочки. Зимой удочки стояли в сарае, как лыжные палки, ненужные и забытые.
Мы сгребали снег с верхних ступенек, а бабушка счищала остатки веником. Но снег, мелкий, как пыль, все равно падал. К вечеру крыльцо снова было в снегу, как ребенок, завернутый в пуховую шаль. Дедушка приносил из гаража фонарь-прожектор, и мы снова чистили крыльцо лопатой, потому что все равно нам нечего было делать, как говорила бабушка, а от физической работы мы утомлялись и засыпали быстро.
Потом мы лежали в снегу. В валенках и тулупах, сшитых по нашему росту бабушкой, перевязанные крест-накрест теплым платком. Вечером мы сушили на печке тулупы, и штаны, и варежки.
Бабушка жалела нашу городскую одежду, и мы надевали свои белые кроличьи шубы, только когда шли в магазин.
